Фарси никогда не выражало воодушевления. Начальнику подмастерьев Самаду как-то раз пришлось утешать своего подчиненного Ради, который вернулся от Фарси опечаленный и плюхнулся на свой стул, как мешок с картошкой. Каллиграф велел ему переписать «шапку» письма для одного ученого, потому что посчитал шрифт недостаточно сбалансированным.
— Даже в письменах Господа Бога наш мастер найдет к чему придраться, — сказал Самад, помогая товарищу выбрать новый стиль и перестроить фразу.
Вторая каллиграфия оказалась значительно лучше прежней, Салман это увидел. Через день Хамид Фарси посмотрел ее и одобрительно кивнул, после чего подозвал Салмана и сообщил ему адрес ученого и сумму, которую тот должен за работу. Заказчик, проживавший в квартале Салихия, пришел в восторг и дал Салману на чай целую лиру. Вернувшись в ателье, мальчик с лицом невинного агнца рассказал об этом мастеру и спросил, должен ли он разделить эти деньги с товарищами, чему Фарси немало удивился.
— Как же ты собираешься это сделать? — поинтересовался каллиграф.
Он и не подозревал, что у Салмана давно готов ответ на этот вопрос. Мальчик решил инвестировать эту лиру в свои отношения с сотрудниками, чтобы завоевать их симпатию.
— Я думаю купить чай «Дарджилинг».[13] Он имеет цветочный привкус и пахнет так, будто с каждым глотком во рту распускается целый сад, — ответил Салман.
В этот момент мастер по-настоящему восхитился этим худеньким юношей.
Товарищи по ателье тоже были приятно удивлены. Они охотно угостились «Дарджилингом», однако в дальнейшем, в отличие от Хамида Фарси, предпочли остаться при старом, крепком «Цейлоне».
— Цветы — это хорошо, но уж больно быстро он летит, — пояснил Самад.
— И уж очень бледный, — добавил Ради. — Он напоминает мне фенхелевый чай, который моя бабушка заваривала себе для желудка.
Позже Салман наедине с Карамом проклял матерей, породивших на свет таких неблагодарных тварей. Однако его прежний хозяин только рассмеялся.
— Ты очень умно завоевал симпатию своего мастера, а это гораздо важнее того, что думают о тебе его подчиненные, — сказал он.
И действительно, через два дня после этого случая Хамид Фарси вызвал Салмана к себе.
— Ты здесь всего месяц и уже делаешь большие успехи. Со следующей недели будешь каждый день в одиннадцать часов ходить за моим обедом и отдавать моей жене пустую матбакию с предыдущего раза. Заодно относить заказы, которые я тебе передам. Твоему предшественнику требовалось четверть часа на дорогу. Но он хромал и любил задерживаться возле уличных торговцев и фокусников. Ты, конечно же, управишься и за половину этого времени. В любом случае, ровно в двенадцать обед должен быть у меня на столе, что бы там ни творилось в городе, — так говорил Салману каллиграф, обтачивая острым ножиком бамбуковую палочку.
— Не напрягайся, двигайся не спеша, — посоветовал Салману Ради, помешивая чернила.
А Карам шепнул ему за обедом:
— У каллиграфа, должно быть, красивая жена. Лови момент! — И засмеялся так, что Салман, разозлившись, пнул его ногой под столом.
— За кого ты меня принимаешь? — пробурчал он.
— За кого я тебя принимаю? — переспросил Карам. — За мужчину, чей голодный удав между ног почуял жирного кролика.
Тут он захохотал еще громче, и Салман не выдержал.
— Сегодня ты несносен! — бросил он Караму, выбегая из кафе.
Салман успокоился только на улице. Он купил свое любимое мороженое «Дамасская шелковица», чтобы остудить им подступивший гнев и подсластить горький привкус во рту. Потом, возвращаясь в мастерскую и проходя мимо кафе, он услышал голос Карама:
— До пятницы!
— До пятницы, — ответил Салман, к тому времени уже переставший дуться.
На следующий день Хамид Фарси рассчитал пожилого мужчину, который временно возил ему обед. В кузове, прицепленном к его велосипеду, торчало не меньше пятидесяти ручек матбакий с едой для ремесленников и торговцев окрестных районов. Мужчина не умел читать, поэтому на сосудах не было этикеток. Однако он никогда не путал своих клиентов.
Теперь его обязанности перешли к Салману.
— Помните, что я всегда к вашим услугам, — сказал мужчина мастеру, поклонился и вышел.
— Очень добросовестный человек, — отозвался о нем Фарси.
Он всегда обращался к этому разносчику, когда не доверял мальчику на побегушках или не имел такового.
Скупость хозяина часто становилась предметом шуток Самада, хотя сам он ел только сухой хлеб с оливками и козий сыр и не чаще одного раза в неделю ходил к Караму.
— Просто нашего мастера воротит от кабаков и ресторанов, — нашел объяснение Саид.
Самад засмеялся, а Ради, который все слышал, покачал головой.
— Хозяин скуп, — выдохнул он и потер друг о друга указательный и большой пальцы — жест, не только в Дамаске означающий деньги.
Подмастерья Ради и Саид находили кафе Карама слишком дорогим и обедали вместе с помощниками Али и Басемом в одной грязной, но дешевой забегаловке неподалеку. Только Махмуд весь день ничего не ел. Это был высокий мужчина, который постоянно курил, утверждая, что в еде не видит никакого удовольствия и предпочитает питаться табачным дымом.
Как-то в четверг Салману передали, чтобы он дождался Хамида. В шесть часов каллиграф закрыл мастерскую и пошел впереди Салмана по улице, да так быстро, что тот едва успевал за ним. Маршрут пролегал из квартала Сук-Саруйя до цитадели, а оттуда через рынок Сук-аль-Хамидия в направлении мечети Омейядов. Хотел ли хозяин этой пробежкой показать ему, насколько короток путь до его дома? Как раз в тот момент, когда Салман подумал об этом, Фарси поскользнулся и упал. Это случилось у поворота на улицу Бимаристан, на гладкой базальтовой мостовой. Салману было непривычно видеть своего могущественного мастера таким беспомощным. Или Хамид Фарси поскользнулся, потому что Салман, сам того не заметив, мысленно пожелал ему этого?
— О, это проклятье! — воскликнул хозяин.
Никто не понял, что он имел в виду. Какой-то продавец напитков помог ему подняться и предложил стакан холодной воды. Мастер категорически отказался и пошел дальше, мимо знаменитой больницы Бимаристан двенадцатого века, но теперь уже гораздо медленнее. Колено его кровоточило, а штанина была разодрана, однако Салман не решался сказать ему об этом. Он молча последовал за хозяином в переулок Махкама с его многочисленными разноцветными лавками, а потом вышел за ним в Портняжный переулок, который хорошо знал, потому что одно время носил заказы портному-христианину. Портняжный выходил на Прямую улицу, от которой отходил переулок, где жил каллиграф. Напротив него начинался Еврейский переулок. Они прошли еще чуть по Прямой улице, почти достигнув христианского квартала. Не далее чем в ста метрах от поворота к дому мастера стояла церковь Девы Марии и Римские ворота. Переулок Салмана находился в каких-нибудь пятистах метрах отсюда.
— Здесь, — сказал мастер, остановившись перед красивым домом. — Ты постучишь три раза и будешь ждать. — Он показал на бронзовую колотушку. — Моя жена передаст тебе обед, а ты ей — пустую посуду от вчерашнего.
С этими словами мастер Фарси открыл дверь, которая, как было принято в Дамаске, днем не запиралась.
— И еще, — повернулся к нему мастер, — никто не должен знать моего адреса, ни твоя семья, ни Самад. Ты понял?
Не дожидаясь ответа, каллиграф исчез за дверью и загремел засовом.
Салман облегченно вздохнул. Теперь ему предстояло хорошенько изучить этот путь, который из-за случившейся с мастером неприятности он запомнил плохо. Салман повернул назад и еще раз проверил дорогу, переулок за переулком, до самого ателье. Хотя его прошиб пот, на все про все ему понадобилось ровно двадцать минут.
В воскресенье, первый рабочий день мусульманской недели, Салман поднялся раньше обычного. За окном занималось теплое осеннее утро. Отец еще спал, а мать удивленно вскинула брови.
— Так рано? Ты что, влюбился? Или теперь сердце заменяет тебе будильник?
— Сегодня я понесу мастеру обед, а его жена передаст мне матбакию, — ответил Салман. — Я никогда еще не видел мусульманских женщин вблизи, тем более не бывал у них дома.
— Мусульманские, иудейские или христианские — какая разница? Тебе же не есть ее? Только возьмешь у нее матбакию и передашь своему хозяину. Не придавай этому такого значения, дорогой. — С этими словами она поцеловала его в оба глаза.
Ровно в одиннадцать Салман покинул ателье и отправился к Караму, чтобы выпить у него чашечку чая и быстро попрощаться.
— Ты, похоже, нервничаешь. Мне кажется, сегодня ты влюбишься, — сказал тот, потрепав ежик волос на голове Салмана.
Когда юноша стоял перед домом Хамида Фарси, его сердце билось как сумасшедшее. Он набрал в грудь воздуха, стукнул дверным молотком один раз и произнес почти про себя: «Добрый день». Заслышав шаги, Салман собрался с духом и повторил уже громче:
— Добрый день, госпожа… или мадам?
В проеме показалось красивое, почти мальчишеское лицо. Жена каллиграфа выглядела вполне дружелюбно. Она носила современную одежду и была худа, как подросток.
— А, ты тот мальчик, который с сегодняшнего дня будет носить обед! — приветливо воскликнула она, передавая ему трехэтажную матбакию.
Салман отдал женщине пустой вымытый сосуд от вчерашнего обеда.
— Спасибо, — сказала она и закрыла дверь прежде, чем он успел с ней поздороваться.
Дорóгой Салман пытался успокоиться. Пот лил с него в три ручья, и он отошел в тень. Еще двенадцати не пробило, когда он стоял перед мастером в ателье.
Хамид Фарси посмотрел на него сочувственно.
— Тебе не следовало так бежать, — заметил он. — Мне не надо, чтобы ты появлялся здесь в мыле или, чего доброго, получил солнечный удар. Обед — вот все, что мне нужно.
Салат, ягненок в йогуртовом соусе и рис. Все выглядело аппетитно и вкусно пахло. Салман понял, почему хозяин пренебрегает ради этого ресторанной едой.