Салман не считал, сколько раз они занимались любовью в то утро.
— Если меня еще когда-нибудь спросят, верю ли я в рай, я скажу, что не верю, а наверняка знаю, что это такое, ведь я сам побывал там, — говорил он, в очередной раз целуя Нуру.
Потом он гладил ее лицо, а она целовала ему пальцы.
А когда наконец она встала с кровати и застегнула на руке часы, то присвистнула от удивления:
— Четыре часа непрерывной любви, госпожа Нура! Добро пожаловать в рай.
— Ты собралась уходить? — встревожился Салман.
— Нет-нет, но мне надо надеть платье, потому что я собираюсь прочесть тебе кое-что не слишком веселое. Я не могу делать это, лежа в кровати, без одежды или в одной пижаме. Это у меня от отца: прежде чем взяться за книгу, он всегда обряжался во что-нибудь пристойное, как будто отправлялся в гости к автору или герою. А когда я закончу, снова вернусь в постель и буду любить тебя со страстью дикой обезьяны.
— Тогда я тоже встаю! — Салман вскочил. — В конце концов, я здесь хозяин, и мне не пристало валяться голым перед гостьей в элегантном платье.
Он быстро оделся, заправил постель, причесался и уселся напротив Нуры.
— Итак, о тайном обществе я ничего не узнала, — начала она. — Должно быть, здесь какая-то ошибка. Даже мой отец ничего не знает об этом. Я сказала ему, что прочитала в газете статью о тайном союзе каллиграфов, и он ответил, чтобы я не воспринимала всерьез журналистские выдумки. У них тяжелая работа, объяснил он, каждый день надо о чем-то писать, потому что газета, которая не врет, долго не продержится. А вот об Ибн Мукле у меня для тебя кое-что есть, и это печальная история. Мой муж когда-то опубликовал о нем статью в одном журнале. Я переписала ее для тебя и даже пересчитала даты с мусульманского летоисчисления на христианское. Сам прочтешь?
— Лучше ты, — попросил Салман.
И Нура прочла Салману статью.
Ибн Мукла родился в восемьсот восемьдесят пятом или восемьсот восемьдесят шестом году в Багдаде. Точная дата не установлена, так как он происходил из очень бедной семьи. Умер он в июле девятьсот сорокового года, и это известно доподлинно, потому что Ибн Мукла окончил свою жизнь в тюрьме, под надзором, и к тому времени успел прославиться на весь мусульманский мир. Мукла — значит «очи». Это поэтическое прозвище его матери, данное ей отцом, дедушкой нашего героя, у которого она была любимой дочерью. Когда эта женщина вышла замуж за бедного каллиграфа, супруги сделали ее прозвище своей новой фамилией. В те времена, как и теперь, такое случалось крайне редко, обычно жена брала фамилию мужа. Все их сыновья и внуки пошли по стопам отца, но прославился лишь один, Мухаммед Ибн Мукла, непревзойденный каллиграф и архитектор арабского шрифта. Он не только разработал множество стилей письма, но и основал науку о пропорциях букв, их симметрии и гармонии. Его учение и по сей день не утратило своего значения.
Буква «алиф», имеющая вид вертикальной линии, была выбрана им в качестве меры для всех остальных. Поэтому с тех пор каждый каллиграф начинает работу с установления ее размера. Расчет производится с помощью вертикально следующих друг за другом точек, расположение которых, в свою очередь, зависит от используемого каллиграфом пера и величины точки, которая получается при прикосновении последнего к бумаге. Все остальные буквы, как горизонтальные, так и вертикальные, должны иметь длину и высоту, установленную законами Ибн Муклы, причем единицей измерения служит расстояние между точками буквы «алиф». Радиус закруглений большинства букв также зависит от ее высоты. Соблюдать эти пропорции на письме — все равно что следовать ритму музыкального произведения. Именно они придают шрифту гармонию и делают его музыкой для глаз. Любой человек способен освоить эти правила после многолетней практики. Кроме того, разработанный Ибн Муклой метод точек позволяет быстро проверить правильность пропорций любой каллиграфии.
Ибн Мукла известен и как одаренный математик и естествоиспытатель. Он интересовался трудами таких знаменитых богословов и философов, как Ибн аль-Раванди, Ибн аль-Мукваффа, аль-Рази и аль-Фарад. Но особенно почитал он ученого аль-Гахиза. Его кумир никогда не задерживался больше трех дней при дворе халифа аль-Махмуна, знаменитого покровителя наук и литературы и сына великого Харуна аль-Рашида. В отличие от него, Ибн Мукла был близок к властям предержащим: он занимал пост Великого визиря, то есть по сути премьер-министра, при трех халифах подряд. Снова и снова добивался он высокого положения, что в конце концов и привело его к гибели.
Мукла понимал, что арабская письменность — произведение человеческого гения, и замечал ее слабые места. Поэтому он рано начал размышлять о реформировании ее источника — алфавита, экспериментировал и выжидал подходящего момента. Багдад был в то время мировой столицей, центром религиозной и светской власти ислама. Многие переводчики и ученые жаловались, что им не хватает букв для передачи некоторых звуков в иностранных именах и названиях, и это лишний раз убеждало Ибн Муклу в необходимости действовать. После многолетних исследований в голову ему пришли некоторые замечательные идеи. Разумеется, Мукла знал, что фанатики считают арабское письмо священным, потому что именно им Всевышний изложил Коран. В то же время каллиграф прекрасно помнил, что арабский шрифт совершенствовался уже несколько раз.
Наиболее радикальные нововведения были сделаны именно в Багдаде за сто лет до рождения Муклы. До того времени в арабском языке не использовались буквы с точками, и отдельные знаки обнаруживали такое сходство, что это часто приводило к путанице и неверному прочтению. Даже ученые ошибались. Дело пытались поправить, внося несущественные изменения, но успех имела лишь крупная реформа, самая значительная за последние двенадцать столетий.
К пятнадцати буквам — а это составляло больше половины алфавита — были добавлены точки, которые расставлялись над или под основным знаком, что практически исключало разночтения. Тогда халиф Абдулмалик бин-Марван вместе с кровавым наместником восточных провинций аль-Хагагом в зародыше задушили протесты консерваторов, возвысивших было голоса против реформы. Халиф повелел переписать Коран новым шрифтом, чтобы сделать священною книгу доступной пониманию любого школьника. Но не только религиозным текстам не хватало ясности. Язык арабской поэзии, науки, равно как и повседневная речь, стал точнее и выразительнее. Без сильной руки халифа это было бы невозможно. Ибн Мукла понимал, что нуждается в поддержке своего просвещенного и дальновидного властителя. Он любил арабский шрифт, как отец свое дитя, и в конце концов пожертвовал ради него всем.
Добивался ли он тем самым власти, как полагают его враги, чьи сочинения полны надуманных разоблачений? Нет, Ибн Мукла и так стоял на вершине могущества, когда подошел к решающему этапу своей реформы, повлекшему за собой его падение.
При своем последнем халифе аль-Ради Биллахе он занимал должность наставника и обучал своего господина философии, математике и арабскому языку. Его можно было бы сравнить с Аристотелем при Александре Великом, обладай аль-Ради Биллах великодушием македонского завоевателя.
Будучи в зените славы, Ибн Мукла выстроил в Багдаде дворец, о котором в народе ходили легенды. На огромной глыбе тесаного камня с внутренней стороны садовой стены было выбито изречение: «Созданное мною переживет время». В дворцовом парке Ибн Мукла, очень любивший животных, устроил своеобразный зоосад. Звери там передвигались свободно на просторных и отгороженных друг от друга территориях. Чтобы обеспечить свободу и птицам, Ибн Мукла повелел натянуть над садом шелковую сеть. За питомцами каллиграфа ухаживали специальные работники под началом персидского ученого Мухаммеда Нуреддина.
Наблюдая за зверями, Ибн Мукла стремился открыть тайну Творения. Сотрудники его зоосада проводили эксперименты по скрещиванию среди разных видов, результаты которых не только вызывали изумление, но и усиливали ненависть и подозрение к личности каллиграфа. Впрочем, об этой работе за пределами дворцовой стены было известно не много. Незначительные успехи в селекции птиц, собак, кошек, овец, коз, ослов и лошадей достигались ценой появления на свет множества больных и уродливых животных.
Тем не менее Ибн Мукла был полон энтузиазма продолжать научную деятельность. Двадцатый халиф династии Аббасидов аль-Ради Биллах ему благоволил, и Ибн Мукла очень рассчитывал на его поддержку в задуманной реформе арабского шрифта. Аль-Ради Биллаху было двадцать четыре года, он писал стихи, любил вино, женщин и отличался космополитическими взглядами. Изгнав из столицы ученых ренегатов, он окружил себя либеральными теологами. Однако, как и большинство халифов, он не был единовластным хозяином при своем дворе. Чиновники, князья, высшие военные чины и жены строили козни и изгоняли реформаторов из его окружения.
Много недругов и завистников приобрел Ибн Мукла благодаря своей учености и богатству. Дожив почти до пятидесяти лет, каллиграф окончательно понял, что халифат прогнил до мозга костей. Он волновался, что не сможет провести в жизнь задуманное. Багдад стал беспокойным местом, где неустанно работали заговорщики и мятежи вспыхивали один за другим. Ибн Мукла и сам отличался непреклонным характером и горячим нравом и нередко проявлял несдержанность в общении с придворными сановниками. Утвердившись, несмотря на интриги, в должности визиря, он почувствовал себя победителем и стал невыносимо заносчив.
Верные друзья советовали ему, пока не поздно, удалиться от двора и греться в лучах славы на безопасном от него расстоянии. Однако планы по усовершенствованию алфавита требовали поддержки халифа в борьбе против духовенства. Ибн Мукла переоценил своего правителя и заплатил за это высокую цену.
Каллиграф был знатоком не только арабского, но и персидского, арамейского, турецкого и греческого языков и изучил все метаморфозы арабской письменности на протяжении ее истории. Результатом кропотливой работы стал новый арабский алфавит, который мог передать звуки всех известных тогда языков всего лишь двадцатью пятью буквами. Для этого пришлось упразднить некоторые из букв прежнего алфавита и ввести новые. В случае особенно ожесточенного сопротивления со стороны своих противников Ибн Мукла намеревался сохранить «мертвые» знаки и добавить к ним другие, а именно обозначающие звуки П, О, В и Е, чтобы лучше передавать персидские, японские, китайские и латинские слова, а также особенности многих африканских и азиатских наречий.