астоями.
Хамид недолго оплакивал Махмуда. Через неделю он послал своего помощника Самада к одному молодому талантливому каллиграфу с предложением работы. Самад должен был угостить его хорошим обедом, на который мастер дал ему двадцать лир.
— Не жадничай, — напутствовал Фарси Самада. — За едой он станет сговорчивей.
Через два дня в ателье появился новый подмастерье. Его звали Башир Магди, и он мечтал разработать новые шрифты для всех газет и журналов. Это был веселый, современный молодой человек, которому Салман сразу же пришелся по душе.
— Ты здесь не для того, чтобы заниматься пустяками, — осадил Башира Хамид, прослышав о его планах. — Мы работаем для вечности.
Но Башир вечно куда-то торопился. Через два месяца он не выдержал и ушел в какую-то крупную газету, где стал главным каллиграфом.
Матери Салмана стало совсем плохо. На Рождество она лежала с температурой, потом немного оправилась и снова заболела. Салман покупал дорогие лекарства, но они только снимали боль. Каждую пятницу он водил ее к доктору Сахуму, который в этот день принимал бедняков бесплатно. Приемная была переполнена, но доктор оставался приветлив со всеми, вплоть до последнего пациента. Он так и не смог толком сказать, что случилось с матерью Салмана. Общее истощение? Инфекция? Наконец он отвел юношу в сторонку и шепотом сообщил ему, что Мариам долго не проживет. Ей к тому времени не исполнилось и сорока.
Салман и его внезапно взявшийся за ум отец ухаживали за Мариам не покладая рук. Им помогали соседи. Однако состояние матери не улучшалось.
«Что же это такое? — думал Салман, возвращаясь с работы. — Эта женщина родилась в нищете и всю свою жизнь потратила на человека, которого не любила и не уважала и который не любил и не уважал ее. Она испытала столько боли, а теперь осуждена на медленную и мучительную смерть».
— Иногда мне кажется, что Господь наказывает не тех, — сказал он Нуре.
В тот день, после обычной еженедельной уборки в ателье, Салман должен был до обеда отнести одному клиенту законченную и уже оплаченную каллиграфию. Около десяти утра он завернул драгоценную ношу в газету и отправился в путь. На мосту Виктории Салман увидел Пилота, который послушно сидел возле какого-то слепого нищего.
— Пилот, мой верный пес, кто бы мог подумать! — прошептал Салман.
Юноша рванулся было к внезапно обретенному другу, но страх за дорогую каллиграфию остановил его. Салман решил сначала зайти к архитектору, жившему через три улицы, и отдать ему заказ. Там ему пришлось ждать, пока архитектор смог лично принять его и поблагодарить за работу, так велел Салману мастер.
Каллиграфы — гордый народ. Хамид часто рассказывал ему историю о египетском властителе по имени Мухаммед Али и персидском мастере Синклахе. Мухаммед Али заказал ему переписать одну поэму религиозного содержания, чтобы повесить ее в мечети, которую планировал выстроить в Каире. Каллиграф трудился два месяца, после чего приказал слуге доставить свое произведения в Каир. Во дворце он должен был объявить, чтó везет. В случае, если Мухаммед Али не принял бы свиток стоя и с подобающим уважением, слуге было велено привезти каллиграфию назад. Но не только сам правитель, весь его двор встретил работу мастера Синклаха стоя и с возгласами ликования.
В офисе архитектора секретарша хотела побыстрей отправить Салмана назад, но тот уперся, пока наконец не добился приема у ее шефа. Архитектор просиял, принимая заказ, дал Салману чаевые и просил передать мастеру сердечный привет и благодарность.
Выбежав на улицу, юноша устремился к мосту Виктории. К счастью, собака все еще была там. Она легла на лапы и наблюдала за прохожими. Рядом молодой слепец пел жалостливую песню о своей нелегкой судьбе. Внезапно пес вскочил и огляделся. Он выглядел старым и потрепанным жизнью, однако глаза по-прежнему горели щенячьим восторгом. «Собаки умеют смотреть так, будто все понимают», — подумал Салман.
Виляя хвостом, Пилот прыгнул на Салмана и чуть не сбил его с ног. Он узнал своего старого хозяина.
— Пилот! — закричал Салман. — Милый Пилот!
Нищий прекратил петь.
— Айни! — позвал он. — Айни, место!
Но пес не обращал на него внимания.
— Помогите, у меня хотят увести собаку! — отчаянно завопил нищий. — Помогите слепому, Бог вознаградит вас!
— Прекрати орать! — перебил его Салман. — Я не вор. Это моя собака. Я спас ей жизнь, когда ее бросили еще щенком. При мне она выросла и жила, пока ее не украли. Ее зовут Пилот. Смотри, как она меня слушается. Пилот, сидеть!
Он испуганно взглянул в лицо молодого нищего. Собака села и снова завиляла хвостом. Она сгорала от нетерпения броситься к своему старому хозяину, но оставалась на месте. Нищий понял, что Салман говорит правду.
— Это мой пес, и я ищу его уже много лет, — продолжал Салман. — Сколько ты за него хочешь?
— Может быть, когда-то это и был твой пес, — печально ответил нищий, — но теперь он — мои глаза, и зовут его Айни — «глаз». Он целый день водит меня. Ты не можешь его забрать. Когда однажды злые мальчишки хотели меня ограбить, он защитил меня. Ты видишь шрамы?
— Но… — хотел возразить Салман.
— Не волнуйся, мы с Айни дружим уже много лет. Он мне как брат. Он даже плачет, когда мне грустно.
— Я все понял, — кивнул Салман. — Я оставляю собаку тебе и вдобавок сделаю еще один подарок. Если ты с сегодняшнего дня будешь называть его Пилотом, я покажу тебе одну хорошую кофейню в квартале Сук-Саруйя, не так далеко отсюда. Тамошнему хозяину Караму Пилот когда-то спас жизнь. Он знает и любит эту собаку. Каждую среду ровно в двенадцать ты и Пилот будете там обедать. Согласен? Карам — щедрый человек. Но это при условии, что ты будешь звать своего пса Пилотом.
— Согласен. За обед я буду звать его Пилотом. Последний раз я ел горячее несколько дней назад. И как называется кофейня?
— «Кафе Карама». Я бываю там между двенадцатью и часом дня.
С этими словами Салман погладил Пилота, который успел задремать, успокоенный дружественным тоном беседы.
Карама как подменили. Он знать не желал никаких собак и нищих и во всеуслышание отказался отпускать им еду.
Когда в дверях появился Салман, Карам покачал головой и втащил его в кафе за ворот рубахи. В это время Дарвиш уговаривал слепца идти своей дорогой вместе с собакой и не пугать посетителей. Напоследок он сунул ему хлеба и фалафелей.
— Ты с ума сошел! — возмущался Карам. — Зачем мне этот попрошайка и его паршивая псина?
Салман был шокирован. Он хотел спросить, что плохого в том, если нищий будет раз в неделю заходить в кафе со своей собакой, но Карам не дал ему сказать.
— Молчи! — зашипел он. — Знаешь, кто сюда ходит? Разве ты не достаточно долго служил здесь? Люди высших кругов: бывший министр, нынешний премьер-министр, его кузен, ювелиры, профессора, ученые, шейх мечети Омейядов, генералы. Вот мои постоянные посетители! А ты присылаешь ко мне этого бродягу! Выйди и отведи его как можно дальше от моего кафе.
В этот момент Салман услышал голос слепца:
— Айни, Айни! Пойдем, здесь плохо пахнет. Бог накажет того, кто направил нас сюда. Пойдем, Айни!
Салман плакал от ярости. Он ненавидел мастера Хамида, из-за которого пробéгал всю первую половину дня и не успел предупредить Карама; самого Карама, который устроил весь этот спектакль. Но прежде всего себя.
Пилота он больше не видел.
Велосипед Салман использовал только для того, чтобы привезти обед мастеру. Он с радостью похвастал бы им перед соседями, но боялся Басема и Али, которые жили в какой-нибудь сотне метров от Двора милосердия.
С велосипеда он будто видел Дамаск другими глазами. Почему-то сразу бросалось в глаза множество работающих здесь иностранцев. Однажды он наблюдал за крестьянином, который бежал за своим крепким, тяжело нагруженным мулом. Поклажу составляли хворост и ветки, за которыми зверя почти не было видно.
— Дрова! Дрова! Посторонитесь! — кричал крестьянин сонным голосом.
От отца Салман знал, что на продажу крестьяне рубят только старые и больные деревья и это приносит им хорошие деньги. Сами они топят лишь лепешками из коровьего навоза и соломы.
Хозяин мула добежал до перекрестка, неподалеку от которого, опершись на огромные топоры, смеялись и курили трое мужчин. Потом к ним подошла женщина и купила два полена. Один из дровосеков тут же разрубил поленья на кусочки. Он был албанец и таким образом зарабатывал себе на хлеб.
Дамасские точильщики ножей происходили из Афганистана, часовщики из Армении, продавцы ковров из Персии, а уличные торговцы орехами из Судана.
В начале февраля погода улучшилась. После нескольких солнечных дней дамасцы вздохнули с облегчением. Даже мать Салмана почувствовала себя лучше. Щеки ее порозовели, а в голове тут же созрело множество планов. Однако врач советовал ей беречь силы.
Однажды за завтраком мать удивила его необычной просьбой.
— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросила она. Салман покачал головой. — Прокатиться по нашему двору на велосипеде. Сама я ездить не умею, но если бы ты взялся меня прокатить, я была бы тебе благодарна. Ты можешь выполнить это мое желание?
— С удовольствием, — ответил Салман.
И в один прекрасный день после работы он въехал во Двор милосердия на велосипеде, подстелил на багажник стеганое одеяло и пригласил мать садиться.
Они сделали первый круг. Все соседи вышли на улицу и уселись на своих табуретках полюбоваться счастливой женщиной. Пекарь Бакарат, отец множества красивых дочерей, к тому времени уже замужних, бросил Мариам красную вертушку на длинной палке. Она со смехом подхватила ее, любуясь крутящимся на ветру красным колесиком. Впервые в жизни Салман слышал, как она пела веселую песню.
Больше двадцати кругов сделал по двору Салман. К нему присоединились и другие велосипедисты. Все мальчишки, у кого был транспорт, разъезжали с ним в тот день по двору с криками и песнями. А полицейский Камиль, отец Сары, стоял посредине в форме и со свистком и регулировал движение.