Хамид некоторое время размышлял под строгим взглядом отца, пока не прикрыл глаза и не увидел подходящую для предложенного изречения форму: волну. Сразу после этого он решительно изобразил отцовскую фразу, которая чем-то напоминала морской прибой.
— Я должен показать это мастеру Серани! — воскликнул Ахмад Фарси.
Так Хамид впервые услышал имя знаменитого дамасского каллиграфа.
Внезапно отец обнял и поцеловал его:
— Бог дал тебе все то, чего так хотел я. Ему одному известно почему. Но ты мой сын, и я горжусь тобой.
Наконец наступил долгожданный день визита к Серани. Хамид впервые в жизни облачился в костюм. Легкий и светлый, приобретенный отцом в самой дорогой лавке на рынке Сук-аль-Хамидия. Мальчик никогда не надевал ничего подобного. Собственно, отец не платил за него денег. Взамен он пообещал продавцу изготовить новую вывеску для его магазина. Старой было около полувека. Она отсырела, отслаивалась во многих местах и едва поддавалась расшифровке.
— Сколько ты будешь ее писать? — спросил Хамид отца на обратном пути.
— Неделю, — ответил тот.
Хамид посмотрел на вывеску над лавкой, потом на пакет с обновой и покачал головой. Он поклялся себе, что, когда будет таким же старым, как его отец, ни дня не будет работать на какой-то там костюм.
Ателье мастера Серани располагалось неподалеку от мечети Омейядов. В нем трудились трое подмастерьев, пятеро помощников и двое посыльных.
В тот день Хамид осознал все ничтожество своего отца. Два раза подходил он к дверям мастерской Серани и отступал назад, не решаясь войти. Ладони его вспотели. Только с третьей попытки Ахмаду Фарси удалось себя пересилить. Он открыл дверь и робко поздоровался с хозяином.
Потом он стоял, смиренно склонившись перед высоким, как трон, стулом, на котором восседал каллиграф. Серани был небольшого роста, с тщательно причесанными редеющими волосами и тоненькими прямыми усиками, придававшими его лицу немного печальное выражение. Но глаза его смотрели живо. Никогда еще Хамид не встречал такого взгляда, соединяющего в себе меланхолию, ум и осторожность. Позже это первое впечатление от мастера Серани только подтверждалось. Учитель Хамида редко смеялся, отличался религиозностью и с людьми был сдержанно вежлив. Иногда он выдавал изречения, достойные мудрости философа.
Только одна странность в его внешности смешила Хамида: правое из оттопыренных ушей мастера по величине раза в два превосходило левое. Создавалось впечатление, что на нем кто-то хорошо потоптался.
— Что привело тебя ко мне, Ахмад? — спросил Серани, сухо поприветствовав гостя.
Он говорил тихо и дружелюбно, но как будто со скрытым раздражением.
Серани и отец Хамида когда-то вместе учились у знаменитого мастера Махмуда аль-Шарифа, однако никогда не испытывали симпатии друг к другу.
Отец Хамида хотел зарабатывать деньги и поэтому вскоре оставил учебу. Он посвятил себя коммерческой каллиграфии, больше рассчитанной на внешний эффект и не имеющей ничего общего с настоящим творчеством. Серани же задержался у мастера аль-Шарифа на целое десятилетие, пока не выведал у него все тайны его искусства. Уже в середине двадцатых годов его слава достигла Каира, откуда он стал получать важные заказы, связанные с реставрацией мечетей, дворцов и произведений мастеров древности.
— Речь пойдет о моем сыне Хамиде, — отвечал отец.
Серани перевел глаза на маленького, тощего подростка. Хамид выдержал его взгляд и не смутился. Это тоже было своего рода испытание. Лицо каллиграфа смягчилось. Он почти улыбался. В то время Серани исполнилось тридцать шесть лет, но выглядел он на все пятьдесят.
— Что ж, покажи мне, малыш, что ты умеешь, — мягко попросил он Хамида.
Потом поднялся со стула и достал из шкафа перо.
— Каким шрифтом ты владеешь?
— «Тулут», — тихо отвечал Хамид.
— Тогда напиши изречение, с которого у мусульман начинается все: любая молитва, книга, письмо, — у всех мусульман, даже если они не арабы: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного».
Хамид прикрыл глаза. Сотни вариантов этой фразы пронеслись у него в голове, но ни один не лег на душу. Он не помнил, сколько так стоял. Внезапно над ухом раздался голос отца:
— Давай же, у мастера нет вре…
Должно быть, под строгим взглядом Серани Ахмад Фарси оборвал фразу на полуслове. Только через год услышал Хамид от мастера правило, которому следовал уже тогда: никогда не браться за перо, пока в голове не сложится ясная картина каллиграфии.
Наконец мальчик нашел форму, передающую молитвенное звучание изречения. В голове его родилась мелодия. Хамид открыл глаза и принялся за работу. Он выводил слово, не отрывая руки от бумаги, а потом снова макал перо в чернильницу. Чернила пахли цветками лимона, из которых в Дамаске изготовляли прекрасное ароматическое масло. Мастер любил его запах.
Когда Хамид закончил, Серани долго разглядывал его работу, время от времени переводя взгляд на мальчика. Он спрашивал себя, как могло получиться, что на кусте чертополоха расцвела роза, и лишний раз убеждался в неисповедимости путей Всевышнего.
— Поставь слева свою подпись и дату по мусульманскому календарю, — велел Серани. — А через год посмотрим, куда ты продвинешься.
Итак, мастер дал свое согласие. Ахмад Фарси заплакал от радости. Для Хамида это был в любом случае поворот к лучшему, ведь отец отныне стал ласков с ним.
Мальчик изучал у Серани не только технику каллиграфии, но и искусство приготовления чернил и перьев, а также геометрию, симметрию, перспективу, учение о гармонии, соотношении света и тени и многое другое. Важное место мастер уделял истории каллиграфии и разновидностям арабского шрифта. А когда выпадала свободная минутка, Серани протягивал Хамиду Коран или сборник арабской поэзии.
— Вкуси сладостей языка, — говорил он.
7
Серани был скуп на похвалы, однако неизменно вежлив со всеми. День-деньской его ателье гудело как улей. Кроме подмастерьев, помощников, посыльных и клиентов, сюда приходили сыновья самых влиятельных дамасских кланов. Искусство арабского шрифта, наряду с верховой ездой, считалось обязательной частью образования аристократа.
Хамид учился прилежно. Мастер снисходительно относился к его ошибкам, гораздо больше его раздражали неудачные попытки их замазать или подретушировать. Особенно ненавидел Серани, когда кто-то подчищал кляксы лезвием.
— То, что нельзя подправить языком, нужно переделать, — говорил он.
Сам он никогда не прикасался к бумаге ножом, однако мог слизать только что оброненную кляксу, и делал это молниеносно. Хамида поначалу удивлял и смущал этот метод, которым пользовались в ателье все. Однако практика и многочисленные эксперименты убедили мальчика в его эффективности. Позже он узнал, что так поступают все каллиграфы, если ошибка или помарка достаточно свежая. Шутили, что каллиграф может считать себя опытным не раньше, чем выпьет банку чернил.
Тот, кто подчищает пятна лезвием, не уверен в себе, полагал Серани. А отец царапал почти каждую бумагу.
Серани никогда не считал времени, потраченного им или кем-либо из его сотрудников на каллиграфию. Он считал, что они работают для вечности. С такими установками мастер не мог разбогатеть за счет своего искусства. Зато его шедевры украшали лучшие мечети, дворцы и самые высокие кабинеты города.
Серани никогда не отправлял Хамида к себе домой с поручениями. И годы спустя тот понятия не имел, где живет учитель. Мастер держал Фарси на особом счету и не хотел унижать его работой посыльного.
Мальчика на побегушках звали Исмаил, и он по нескольку раз в день наведывался в дом каллиграфа: выполнял поручения его жены и приносил Серани обед в матбакии. Исмаил рассказывал Хамиду, как скромно живет их хозяин.
Серани был настолько строг, что за десять лет ни разу не выдал никому из своих учеников свидетельство мастера каллиграфии. Многие из них уходили обиженными и навсегда оставляли ремесло. Другие открывали свои ателье и трудились там кто более, кто менее успешно, не нуждаясь ни в каких свидетельствах.
Хамиду тоже ничто не давалось даром. Помимо собственных многочасовых упражнений, он должен был помогать в работе другим, потому что Серани отдавал предпочтение коллективному творчеству. Он повторял, что европейцы осваивают свои искусства в одиночку, потому что каждый мнит себя центром Вселенной. Но это убеждение неверных, считал Серани. Мусульманин знает, что он — лишь часть целого, и поэтому каждая выполненная в мастерской каллиграфия — общее дело.
Обязанности были несложными, но требовали терпения и настойчивости. Хамид обладал этими качествами в полной мере. И когда он, выжатый как тряпка, падал ночью в постель, он ни на минуту не забывал, что его работа — рай по сравнению со школой. В мастерской Серани все разговаривали друг с другом тихо и редко кого из учеников ругали или били. Лишь один раз Хамид заработал подзатыльник от старшего ученика Хасана, когда опрокинул большой сосуд со свежеприготовленными чернилами. Тогда Хасан показал себя хорошим товарищем. Хотя он и позволил себе распустить руки, но не выдал Хамида мастеру. Ему пришлось потратить еще несколько часов на приготовление смеси по рецепту алхимиков древности. Он добавил в воду гуммиарабик, сажу и жженые лепестки розы, перемешал, профильтровал и снова выпарил, пока не получилось что-то вроде мягкого теста. И все это осторожный подмастерье делал тайком, чтобы хозяин ничего не узнал об оплошности Хамида. Когда спустя три дня Серани спросил чернила, они были готовы и даже ароматизированы лимоном.
И когда Хамид искромсал в щепки перо, ему никто ничего не сказал. Мальчик и не подозревал, что эту неказистую с виду трубочку, прежде чем выпустить на рынок, три года обрабатывали в Персии. Мастер Серани покупал только самые дорогие инструменты.
— Кто экономит на перьях и чернилах, теряет на каллиграфии, — говорил он.
Это была целая вселенная. Хамид слышал о том, через что проходят другие юноши, обучаясь ремеслу, в какой грязи им приходится копаться, какие унижения терпеть. Он чувствовал себя принцем и не уставал благодарить судьбу.