оставался лучшим каллиграфом в ателье Серани и первым, кому тот за последние десять лет выдал свидетельство мастера. Пришло время открывать собственное дело. Фарси не решался объявить об этом Серани, тем более что в последнее время тот уже открыто говорил, что со временем передаст ему свою мастерскую, а сам удалится на покой.
— Лет через двадцать-тридцать, — смеялся Серани, — когда моя рука будет дрожать.
Некоторые из его друзей и в восемьдесят пять уверенно водили пером.
Итак, Хамиду оставалось набраться терпения и ждать возможности протянуть своему наставнику горькую пилюлю.
В то время Фарси пытался получить абсолютно черные чернила. Незадолго после свадьбы он начал эксперименты в маленькой комнатке в задней части мастерской. Фарси смешивал разные вещества, сжигал, растворял золу, добавляя в нее всевозможные соли, смолы и металлы в виде порошков. Однако черней тех оттенков, которыми уже пользовались его коллеги, у него ничего не получалось.
На опыты с черной краской Серани в свое время потратил десять лет жизни. Хамид вовсе не стремился превзойти наставника, он хотел открыть тайну черного цвета и выделить его как можно в более чистом виде. В знак признательности он хотел назвать этот оттенок «черный серани». Но как ни старался Хамид, как ни опрашивал знакомых аптекарей, химиков, алхимиков, зеленщиков и знахарей, все усилия проходили впустую.
Только теперь, в тюрьме, Фарси осознал, сколько сил потратил на решение этой проблемы. В его секретной тетради, в главе под названием «Чернила», сохранилась такая запись: «Мой цвет — черный. Не надо заказывать мне радугу».
«Черный — самый могущественный из цветов. Он гасит все остальные и убивает свет. Он холоден, как разум, и неумолим, как логика», — такое пафосное замечание оставил он после нескольких месяцев изучения литературы о красках.
Мастер Серани не без удовлетворения и даже восторга следил за усилиями своего ученика, каждый день покидавшего мастерскую с перепачканным лицом. Фарси искал бархатисто-угольный оттенок, представляя зияющие глубины космоса. Там, в бесконечности Вселенной, находилось то, к чему он так стремился. Внезапно Хамид обнаружил, что любит ночь, он спрашивал себя, почему именно в это время обыкновенно просыпается влечение к женщине. Когда он поинтересовался этим у Серани, тот пожал плечами: вероятно, есть какая-то связь между темнотой и эросом, и тут же пожурил Хамида, посоветовав сосредоточиться на выделении чернил.
Фарси начал с испытанных методов. Растворял спрессованный голубиный помет, кампешевое дерево, чернильный орех, кости, зерна оливок, листья сумаха — растения, содержащего дубильные вещества, и анилин в закрытом сосуде, потом нагревал, выпаривал, толок, кипятил все это с солями железа и меди или нитратом серебра. Одно время он попробовал воздействовать на смесь спиртом и уксусом. Порой Фарси отмечал незначительное продвижение к цели, однако ни о каком качественном рывке говорить не приходилось.
Товарищи называли Хамида трубочистом, но он, весь покрытый черной пылью, как одержимый носился по мастерской и ничего не слышал.
Он нашел древние рецепты, разработанные греками и турками, взял пережженный пчелиный воск и ламповую сажу, смешал с измельченной смолой, прокипятил, отставил на неделю, после чего отфильтровал и сгустил. В конце концов получился насыщенный черный цвет, но и это было не то, что искал Хамид.
Как-то раз в кафе неподалеку от ателье Серани он столкнулся с одним алхимиком из Магриба. Попивая чай, Фарси слушал его разговор с несколькими мужчинами о сохранении потенции. Хамиду показалось, что этого человека с умными глазами, в длинном белом одеянии порядком утомили напиравшие со всех сторон собеседники. Внезапно Хамид поймал его взгляд, который долго потом не мог забыть. Он не отвел глаз, но ответил африканцу понимающей улыбкой, после чего тот, подхватив свой стакан с чаем, пересел за его столик.
— Господина не интересуют ни женщины, ни яды, — начал, улыбаясь, чужестранец. — Чем же он занят? Быть может, он ищет философский камень?
— Золото безразлично мне так же, как и женщины, — засмеялся Хамид. — Нам не по пути.
— Что-то темное и тяжелое лежит у тебя на сердце, — спокойно заметил незнакомец.
— Ты прав, — вырвалось у Хамида. — Я хочу получить чернила абсолютно черного цвета.
— Так ты каллиграф, — догадался африканец. — На земле нет ничего совершенного. Ищи его на небе. Но из всех земных красок мои самые черные.
Хамид горько усмехнулся.
— Я дам тебе один рецепт, — продолжал человек в белом. — И если ты останешься доволен результатом, вышлешь на мой бейрутский адрес сотню маленьких каллиграфий с изречениями из Корана и хадисами[15] нашего пророка. Каждая должна быть не больше твоей ладони и выполнена зеркальным шрифтом. Ты согласен?
— Обязательно в Бейрут? — весело спросил Хамид.
— Завтра утром я покину Дамаск и месяц пробуду в Бейруте. Если за это время я не получу, что должен, прокляну тебя, — невозмутимо объяснил мужчина. — Ну а теперь пиши.
Хамид достал блокнот, который всегда носил с собой, чтобы отмечать в нем курьезные наблюдения и случаи из жизни. Такой совет дал ему когда-то Серани, никогда не выходивший из дома без записной книжки.
Алхимик помнил рецепт наизусть. Он диктовал ингредиенты и пропорции, перечислял стадии процесса и время, необходимое для завершения каждой. При этом он глядел куда-то в пустоту, словно читал в невидимой книге.
Никто в Сирии не получал более глубокой черной краски. В этом Хамид не сомневался, даже если его результат и нельзя было назвать идеальным.
Эти чернила принесли Хамиду не только богатство и славу, но и множество бессонных ночей. Потому что в порыве увлечения Фарси забыл о данном африканцу обещании и вспомнил о нем слишком поздно. Его посылка вернулась обратно с уведомлением, что получатель по указанному адресу больше не проживает.
Или это тот алхимик наслал на Хамида несчастье?
Для приготовления краски Фарси потребовалась шерсть с живота черной овцы, которую он сжег и растер со смолой, гуммиарабиком и дубильными веществами. Полученную смесь Фарси растворил в воде и загустил на медленном огне. Получилась похожая на тесто масса, в которую Хамид добавил оксиды разных металлов, после чего растворил, снова сгустил до консистенции пасты и отправил охлаждаться в ледник.
В результате вышло нечто похожее на глыбу угля. Для получения чернил, из всех существовавших наиболее близких к абсолютно черным, было достаточно отломить от нее кусочек и растворить в воде.
Слух о новом достижении Хамида быстро распространился среди каллиграфов, и каждый уважающий себя мастер счел своим долгом сделать ему заказ.
И только Серани оставался недоволен.
— Скоро мы превратимся в чернильную фабрику, — ворчал он.
Когда Хамид открыл собственное дело, производство черной краски было поставлено на широкую ногу. Оно оказалось затратным, однако, в отличие от большинства красок, безвредным. Многие каллиграфы умирали молодыми, не подозревая, что отравлены ядовитыми веществами, входившими в состав их чернил. Тут Хамид вспомнил подмастерье Ради, заплатившего жизнью за свою беспечность.
К первой жене Махе Фарси часто возвращался смертельно усталый, весь пропитавшийся «химией» и с перепачканным сажей лицом. Маха ненавидела этот запах и каждый раз выдумывала предлог не ложиться с мужем в постель.
И даже когда Хамид окончательно встал на ноги и смог благодаря крупному заказу греческой церкви купить у богатого еврея Эхуда Малаки роскошный особняк, это не улучшило ее настроения. И тогда не нашлось у Махи для мужа ни единого доброго слова.
Это из-за нее Хамид открыл мастерскую не в Бахсе, районе каллиграфов, а на самой красивой улице квартала Сук-Саруйя, где проживали одни богачи. Эту часть города дамасцы называли «маленьким Стамбулом». Но Маха не захотела даже взглянуть на ателье и ни разу не побывала там.
Тогда, идя навстречу супруге, Хамид прекратил наконец свои эксперименты и стал возвращаться вечером таким же элегантным и надушенным, каким покидал дом утром. Однако и это не помогло.
С каждым днем его жена мрачнела все больше и все глубже замыкалась в себе. Целый год она изводила Фарси своими капризами, пока однажды, в очередной раз отказавшись лечь с ним в постель, не вынудила избить ее.
Года через два после свадьбы Маха тяжело заболела. Она сильно похудела, и все ее тело покрылось гнойниками. Соседи шушукались, что она отравилась ядовитыми красками, которые хранил ее муж в черном ящике в подвале.
Жизнь дома превратилась для Фарси в ад. Он боялся, что жена отравит его. Но она и не думала его убивать. Маха пожелала ему долгих лет жизни, в этом и состояла ее месть, как призналась она сама на смертном одре.
Поначалу Фарси мучили угрызения совести, но вскоре он успокоился и стал наслаждаться свободой и покоем.
Тосковал ли он по ней? «Ни секунды», — ответил себе Хамид и сам испугался собственного признания.
С тех самых пор он жил в доме один, в твердом убеждении не жениться до конца жизни. Его не интересовали ни клиентки, ни одинокие соседки, которые то и дело стучались к нему под разными предлогами. Хамид знал, чего они хотят на самом деле, поэтому встречал их неприветливо.
Однажды к Фарси явился один из его богатых клиентов по имени Мунир аль-Азм. От своей сестры он узнал о дочери известного, но небогатого ученого Рами Араби — очень необычной девушке, не только умеющей читать и писать лучше иных мужчин, но и красивой, и хорошо воспитанной. Он и сам хотел взять ее пятой женой, но ее отец отклонил предложение, потому что полагал, что его дочь должна безраздельно владеть сердцем своего мужа.
Фарси на мгновение оторвался от работы.
— Подождем месяц, пока моя тетя не приедет из Саудовской Аравии, — усмехнулся он. — Пусть она все разузнает, а там посмотрим.
— Приходи к нам, — пригласил услужливый клиент. — Я уговорю сестру позвать малышку в гости.