Со Сталиным у него были очень короткие отношения, и подчинялся он практически только ему, не говоря уже о том, что все более или менее значительные акции МГБ всегда согласовывал с вождем народов. Но в июле 1951-го он, как заключенный № 15, угодил в Матросскую Тишину. Абакумов знал, что своим арестом обязан доносу подполковника Рюмина, который написал в ЦК, что руководители МГБ «смазывают» террористические замыслы вражеской агентуры, направленные против членов Политбюро и лично товарища Сталина, а также ставят органы госбезопасности вне партийного контроля.
Знал Абакумов и то, что арестовать его могли только с личной санкции Сталина, поэтому из тюрьмы отправил ему довольно длинное письмо, в котором есть такие строки:
«С открытой душой заверяю Вас, товарищ Сталин, что отдаю все силы, чтобы послушно и четко проводить в жизнь те задачи, которые Вы ставите перед органами ЧК. Я живу и работаю, руководствуясь Вашими мыслями и указаниями.
Заверяю Вас, товарищ Сталин, что какое бы задание Вы мне ни дали, я всегда готов выполнить его в любых условиях. У меня не может быть другой жизни, как бороться за дело товарища Сталина».
Не помогло. Сталин его из тюрьмы не выпустил, а пришедшие ему на смену Маленков, Хрущев и Булганин поспешили спровадить бывшего министра на тот свет: 19 декабря 1954 года в 12 часов 15 минут в соответствии с вынесенным приговором Виктор Абакумов был расстрелян.
А теперь вспомните последний абзац «Памятной записки», сопоставьте с письмом Абакумова из тюрьмы и вы поймете, кто действовал в нарушение законов СССР, кто давал неправильную информацию о Валленберге и кто довел его то ли инфаркта, то ли до расстрела. Не мог Абакумов, ну никак не мог по собственной инициативе ни арестовать гражданина нейтральной Швеции, ни гноить его в тюрьме, ни тем более организовать так называемый инфаркт — он мог это сделать, лишь послушно и четко проводя в жизнь задачи, которые ставил Сталин.
На некоторое время о Валленберге снова забыли. Но с началом перестройки в печати стали появляться материалы, в которых утверждалось, что в тюрьме он не умирал, что довольно долго сидел сперва во Владимирской тюрьме, а потом в лагерях под Тверью. Откуда-то всплывали люди, которые уверяли, что видели Рауля то ли в психиатрической больнице имени Кащенко, то ли в Институте общей и судебной психиатрии имени Сербского.
Надо отдать должное сотрудникам ФСБ, которые пошли на создание международной экспертной комиссии по проверке этих материалов. Только во Владимирской тюрьме они изучили около 100 тысяч карточек, опросили 300 сотрудников, в том числе и врачей, — безрезультатно. Следов Валленберга обнаружить не удалось. Проверили картотеки Бутырской, Матросской и Краснопресненской тюрем — пусто. От отчаяния заглянули даже в Донской крематорий — нет, в числе кремированных ни Валленберг, ни Лангфельдер не значатся.
Проверили даже рапорт полковника Смольцова. Самые авторитетные эксперты научно-исследовательского института судебных экспертиз исследовали почерк, бумагу, чернила — и пришли к выводу, что рапорт написан рукой Смольцова, на бумаге, выпускавшейся именно в те годы, и чернилами, изготовленными тогда же.
Не нашли четкого ответа и на самый главный вопрос: зачем Валленберга арестовали? Утверждение, будто НКВД хотел создать своеобразный запас из известных западных деятелей культуры, науки и даже дипломатов нейтральных стран для того, чтобы их можно было выгодно обменять на наших перебежчиков, не выдерживает критики. Как известно, из десяти сотрудников Шведской миссии в Будапеште был задержан один Валленберг, а остальные благополучно прибыли в Стокгольм.
Неубедительно звучит и намек на то, что советское правительство якобы хотело обменять Валленберга на шестерых советских моряков, отказавшихся возвращаться на родину: шведы без каких-либо условий вернули в Союз сотни интернированных военнопленных, которые умоляли их не выдавать палачам ГУЛАГа.
Так что ответ на вопрос, зачем арестовали Валленберга, знал лишь гот, кто отдавал этот приказ. Нам известно, что приказ был подписан Булганиным, но теперь уже нет никаких сомнений, что он был лишь канцелярским исполнителем, но никак не инициатором этой изуверской акции.
И все же точка в этом запутанном деле поставлена. Это сделала Главная военная прокуратура, которая Рауля Валленберга полностью реабилитировала и признала жертвой политических репрессий. Это все, что могли сделать россияне для родственников Рауля, для его страны и для него самого, вернее, для его души, которая, хочется надеяться, оценит наши хлопоты.
КРОВАВЫЕ БУДНИ УКРАИНСКОГО МОИСЕЯ
Начать придется издалека... Некоторое время назад мне довелось участвовать в поисках документов, проливающих свет на обстоятельства гибели легендарного советского разведчика Николая Кузнецова. Тогда нам удалось установить, что в феврале 1944 года Кузнецов, он же обер-лейгенант Пауль Зиберг, а также Колонист, Грачев и Пух, совершив ряд терактов, в сопровождении Яна Каминского и Ивана Белова ушел из Львова (немцы называли его Лемберг).
Несколько дней разведчики бродили по лесам, надеясь найти партизан. И они их нашли! Но вскоре выяснилось, что это не партизаны, а переодетые в красноармейскую форму бандеровцы. Погибли разведчики в бою или были схвачены и расстреляны, установить достоверно так и не удалось, но то, что они погибли, не вызывает сомнений: сохранились донесения бандеровских командиров руководству СС в Лемберге, обнаружены документы на имя Пауля Зиберта и, самое главное, его отчет о проделанной работе в тылу врага.
Но меня интересовали не только обстоятельства гибели Николая Кузнецова, очень хотелось узнать хоть что-нибудь о нем как о человеке, не как о Зиберте, а как о Грачеве — именно под такой фамилией знали его в партизанском отряде Дмитрия Медведева. Так я познакомился с Марией Семеновной Ких, которая была личной радисткой Грачева. В эфире она работала под позывным «Мае» и хорошо знала, что если в отряде появился Коля Грачев, в которого были тайно влюблены все девушки отряда, значит, предстоит срочная и чрезвычайно важная работа.
Во время неоднократных встреч с Марией Семеновной Ких я так много узнал о Николае Кузнецове, что, надеюсь, когда-нибудь поведаю об этом читателям. Но об одной из этих бесед расскажу сейчас, тем более, что на Украине эта тема стала одной из самых животрепещущих. Когда речь зашла о том, что Николай Кузнецов погиб от руки бандеровцев, Мария Семеновна вдруг побледнела, а шрам на ее щеке стал багрово-красным.
— Ох, и хлебнули же мы от этих гадов! — стукнула она кулаком по столу. — Знаете, сколько ни в чем не повинных людей погибло от рук этих вурдалаков? Более тридцати тысяч! В том числе женщины, старики, дети, учителя, врачи и даже священники. Я-то их хорошо знаю, — поджав губы, продолжала она, — за мной они охотились не один год. Но не на ту напали, жила у них тонка, да и мозгов маловато. А у меня ни с чем не сравнимый партизанский опыт, да и верный ТТ всегда был под рукой.
— Но как же так? — не скрывая недоумения, спросил я. — Против них воевали немцы — и не победили, потом — целые дивизии Советской Армии, а бандеровцы держались вплоть до 1954 года. А потери среди наших военнослужащих! Только по официальным данным, от рук бандеровских боевиков погибло 25 тысяч солдат и офицеров, две с половиной тысячи партийных работников и несколько сотен депутатов местных Советов. Чтобы нанести такой урон, надо обладать немалой силой, тем более действуя в условиях подполья.
— Сила у них, конечно, была, — начала она перебирать какие-то фотографии, — да и поддержка немалой части местного населения тоже была — без этого партизанские действия невозможны. А вот что касается боевых действий против немцев, то это не что иное, как пропагандистский миф. Неужели вы думаете, что фашисты финансировали бы и вооружали отряды Украинской повстанческой армии, которые открыли в их тылу своеобразный второй фронт?! Нет, немцы врагами бандеровцев не были, их врагами были москали. Впрочем, не только были, — вздохнула она, — москали, то есть русские, являются врагами и сейчас. Вы же видите, что творится в городах и селах Западной Украины: памятники жертвам сносятся, а палачам ставятся, — отшвырнула она какие-то снимки.
— Можно мне посмотреть? — попросил я. — С кем это вы?
— Вы не поверите, но с отъявленными палачами, с теми, у кого руки по локоть в крови.
— С бандеровцами, что ли?
— С ними, — погладила она несколько побледневший шрам. — Это те боевики, которые за свои злодеяния когда-то получили по 20—25 лет лагерей, отработали эти сроки в шахтах или на лесоповале и вернулись домой. Теперь они не только добропорядочные граждане, но и жертвы большевистского режима, а стало быть, герои. Живем-то в одном городе, так что время от времени встречаемся — тут уж никуда не денешься.
— Мария Семеновна, — загорелся я неожиданно возникшей мыслью,—а нельзя ли мне с этими благообразными старичками познакомиться и получить информацию, так сказать, из первых рук? А то все их ругают, проклинают, хотя толком никто не знает, за что они воевали, а потом, как принято говорить в таких случаях, мотали сроки в лагерях и тюрьмах.
— А не боитесь? — усмехнулась моя собеседница. — Они ведь только на вид старички...
— А фамилия на что? — подыграл я ей. — Она ведь у меня украинская, да и язык я, хоть с пятого на десятое, но знаю.
— Серьезный аргумент, — удовлетворенно кивнула она. — Я подам вас как украинского хлопца, вынужденного жить среди москалей. Не возражаете?
— Что ж тут возражать, если это истинная правда. Только не говорите, что мой дед бежал с Украины во время всем известного голодомора, а то в большевистские жертвы запишут и его.
— Добре, — протянула она руку. — Ручаться, что с вами захотят говорить, не могу, но попробовать попробую. А пока сходите в дом Ярослава Галана, он был моим другом и жил неподалеку. Убили его, кстати, соратники тех самых старичков, с которыми вы хотите познакомиться. Извините, но я к Галану ходить перестала: сердце уже не то, боюсь, что не выдержу, ведь на мне, вернее, на моем имени, его кровь.