под стол. Двое более молодых бросились на Холмса, который выглядел нашим предводителем и которому в очередной раз пригодилось его увлечение боксом. Оказавшись на полу, храбрая, но опрометчивая пара окинула нас взглядом и, по-видимому, решила, что Труту, мисс Тарбелл и я не представляем физической угрозы. Более высокий из нападавших, с глубокой морщиной между бровями, придававшей его лицу мрачное выражение, никак не мог отдышаться, но второй, помоложе и покрепче, казалось, еще не утратил воинственный пыл. Когда они поднялись с пола и стряхнули пыль с пиджаков, Труту представил себя и Холмса.
Высокий противник Холмса, которого звали Мартен Каспи, заговорил по-английски почти без акцента:
— Прошу прощения, дорогой мистер Холмс. Можете себе представить…
Но Холмс прервал его извинения кивком головы и поведал об утренних событиях.
— Мы здесь потому, что вы, возможно, являлись мишенью бомбы анархистов, — объяснил великий сыщик. — Последним словом умирающего было «Дармо», что могло относиться к вашей фирме и району добычи руды.
Директора снова заняли свои места, поняв, что в их интересах сотрудничать. Мисс Тарбелл также уселась за стол, но четвертый директор, представившийся как Жорж Жако, казалось, сомневался в необходимости ее присутствия. Его лицо было настолько напряжено, что, глядя на него, можно было ожидать нервной судороги. Мисс Тарбелл, не испытывавшая никаких трудностей в разговорах с парижанами, которых мы встречали в этот ужасный день, притворилась не понимающей по-французски. Труту и я не видели оснований вмешиваться, и американка осталась.
— Джентльмены, — начал Холмс, — заметил ли кто-нибудь из вас сегодня что-либо необычное?
— Мы как всегда занимались делами, — ответил Шарль Коман, пожилой директор, только что искавший убежище под столом.
— Он хочет знать, не заметили ли мы этим утром где-либо чего-нибудь из ряда вон выходящего, — ворчливо пояснил более молодой из недавних противников Холмса, которого звали Эдуар Кнодлер и который, по-видимому, решил проявлять свою агрессивность словесно, но не обращаясь к Холмсу.
Директор-распорядитель, пухлый человечек с выпуклым лбом и широкой бахромой темных волос на черепе, посмотрел на коллег, словно не зная, что говорить. Его звали Жильбер Дазьель.
— Я прибыл раньше остальных, — сказал он наконец. — Двери зала совета были закрыты, и я увидел перед ними на полу большой круглый предмет, завернутый в газету. Это меня встревожило, и я послал за Пико – нашим консьержем. Пико разрезал веревку карманным ножом, газетный кулек раскрылся, обнажив чугунную коробку. Пико подобрал ее и заметил, что она весит килограммов пять. Никто из нас не захотел открывать ее, поэтому Пико унес коробку в полицейский участок, осторожно держа ее перед собой. Чугун казался надежной защитой.
Я представил себе труп в серых брюках и собирался спросить, как был одет консьерж, но Холмс закончил беседу, предложив директорам продолжать их важную работу. Директор-распорядитель, к его чести, велел секретарю, усатому молодому человеку с печальным лицом и пышными усами, проводить нас на пост Пико и отправился туда вместе с нами.
Волосы секретаря были разделены прямым пробором, как бы образуя занавес для трагической маски, которую являла собой его физиономия. Он производил впечатление человека, отягощенного ответственностью перед начальством. Холмс спросил его имя, и секретарь ответил «Базиль Понтель», явно удивляясь, что это кого-то интересует.
Понтель проводил нас к посту консьержа, где мы, к нашему удивлению, обнаружили живого и невредимого Пико. Это оказался тот самый человек, которого мы видели у дверей, когда прибыли сюда. На вид ему было лет тридцать, он был среднего роста и настолько светлокожим, что, хотя и жил в городе, его нос и скулы облупились от солнца. Держался Пико со спокойствием профессионального привратника, который все знает и со всем может справиться. Казалось, он собирался спросить, что нам угодно, но наш ошеломленный вид все ему объяснил.
— Вы не знаете, где Эрнст? — осведомился консьерж.
— Возможно, вам лучше сначала сообщить нам, кто такой Эрнст, — любезно заметил Холмс.
— Эрнст отправился в полицейский участок на Итальянском бульваре, — сдавленным голосом произнес Пико, выглядевший внезапно постаревшим. — Наверху я обнаружил пакет, который показался мне подозрительным, и поэтому вызвал жандарма. Полицейский не захотел к нему прикасаться, и Эрнст, один из наших клерков, сказал, что отнесет его в участок, если жандарм покажет ему дорогу.
Перспектива судьбы Эрнста выглядела в высшей степени мрачной. Труту, как представитель Дворца правосудия, сообщил Пико, что ему придется опознать тело одной из жертв, которая может оказаться услужливым клерком Эрнстом.
— Но прежде, — сказал консьержу директор-распорядитель, — пожалуйста, предоставьте один из наших офисов в распоряжение мсье Шерлока Холмса.
Потрясенный консьерж проводил нас в комнату на первом этаже, которая, очевидно, предназначалась для прислуги, но нам были нужны только стол и стулья. Мисс Тарбелл не проявляла никакого желания покинуть нас, а Холмс был слишком озабочен, чтобы просить ее удалиться, хотя обычно без колебаний избавлялся от лишних присутствующих во время расследования.
— В этом преступлении может не оказаться логической связи, — заметил Холмс, усаживаясь за стол. — Даже если фирма избрана в качестве объекта взрыва из-за забастовки, анархист мог не иметь никакого личного отношения к «Дармо». Вот почему эту публику так трудно обнаружить. Каждый из них, очевидно, считает себя могущественным, как Господь Бог, но добивается лишь того, что делает мучеников из своих жертв. — Холмс покачал головой с не свойственным ему предчувствием поражения. — Теперь мы должны перенести внимание на то, каким образом бомба оказалась у двери зала совета.
Пико, все еще потрясенный вероятной гибелью его друга Эрнста, опустился на стул возле стола Холмса. Консьерж сообщил ночной график уборщиков и охраны:
— Они обычно покидают здание незадолго до полуночи. Ночью вход охраняет один сторож. Он дежурит у задней двери, которая запирается, как и парадная. В случае чего-нибудь подозрительного от него требуется сообщить в полицию из телефонной будки.
— Когда он уходит с дежурства? — спросил Холмс.
— В восемь утра, когда в здание прибывают служащие.
Пико рассказал, сколько людей имеют доступ в зал совета: директора, их секретари и посыльный, который приносит вещи, необходимые для собрания.
— Мсье Дазьель вызвал меня незадолго до одиннадцати. Менее трех часов назад, — добавил он, взглянув на часы.
— Мсье Дазьель считает, что вы задержались, — заметил Холмс.
— Я пришел, как только он меня вызвал.
— Кто передал вам вызов?
— Базиль Понтель, секретарь президента. Очевидно, ему поручил директор.
— Понтель вернулся в зал совета вместе с вами?
— Нет. Он сказал, что должен выйти по срочному поручению президента. Понтель попросил меня сопровождать его, думая, что ему может понадобиться моя помощь, и я уже собрался уходить, но тут спустился один из посыльных. Понтель засуетился и сказал, что едва не забыл передать мне сообщение директора. Он велел мне идти вместе с посыльным и сразу же выбежал. Это было не похоже на него.
— А Эрнст? — спросил Холмс.
— Эрнст вышел из гардеробной, когда я относил пакет к себе в комнату. Ему эта история не понравилась, поэтому он пошел за полицейским. Эрнст был уверен, что ничего не может произойти, пока не откроют металлический футляр, но когда полицейский отказался притрагиваться к коробке, Эрнст предложил отнести ее в участок. Я послал записку его начальнику, чтобы объяснить его отсутствие. Надеюсь, он вернется.
— А почему Эрнст решил, будто разбирается в бомбах?
— Не знаю. Но его замечания насчет чугуна показались нам разумными. — По словам Пико, Эрнсту было лет двадцать пять, и он жил с родителями в Нейи, где и появился на свет.
— Вы собираетесь опросить всех в здании, не так ли, мистер Холмс? — осведомилась мисс Тарбелл после ухода консьержа. — Кажется, начать следует с этого?
Я хорошо знал выражение, которое появлялось на лице Холмса, когда Лестрейд высказывал свое мнение, но, в отличие от лондонского сыщика, мисс Тарбелл не делала скороспелых выводов, а только предлагала план действий.
— Мадемуазель, я вынужден держать мои намерения при себе, — ответил мой друг менее враждебно, чем я ожидал.
Мисс Тарбелл вроде осознала, что Холмс собирается попросить ее удалиться. Она быстро приняла решение, не сводя с него внимательного взгляда карих глаз.
— Я знаю, что вы должны работать. Вы позволите закончить наше интервью в другое время?
Холмса порадовало ее здравомыслие.
— Конечно, мадемуазель. Можете на это рассчитывать. Мисс Тарбелл взяла свою сумочку, пожелала нам удачного дня и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.
— Ватсон, — сказал Холмс, задумчиво глядя на дверь, — следуйте за ней, но постарайтесь, чтобы она вас не заметила.
Последнее замечание было несправедливым. Холмс знал, что может на меня положиться, но сейчас он был слишком напряжен.
Сторож у парадной двери сказал мне, что не видел выходящей женщины, и я решил, что мисс Тарбелл воспользовалась служебным входом. Я быстро обошел все комнаты на первом этаже и выяснил, что она говорила с одним из посыльных. Потом я снова поднялся по лестнице. На площадке меня остановил директор Жако. Он явно был раздражен. «La fеmmе аmériсаinе m'раrlé' еn français!»[20] – была единственная его фраза, которую я понял. Мисс Тарбелл говорила с ним по-французски, так что Жако знал, что она поняла его, когда он пытался выставить ее из зала совета, но что она сказала ему совсем недавно, я не смог разобрать. Жако прекратил попытки объяснить мне это и начал спускаться по лестнице. Очевидно, мисс Тарбелл чем-то его оскорбила.
К счастью, я заметил край ее юбки между мраморными колоннами балюстрады второго этажа. Казалось, мисс Тарбелл шла по коридору в сторону комнаты директоров. Толстый ковер приглушал мои шаги, но должен признать, мне повезло, что она не обернулась. Мисс Тарбелл прошла в открытую дверь и заговорила с Базилем Понтелем, меланхоличным секретарем директора-распорядителя. Его стол помещался в большой приемной кабинета Дазьеля. Женщина стояла ко мне спиной, а Понтель смотрел на нее, не замечая меня. Дневная работа была прервана, и Понтель сидел, соединив кончики па