– Просто гуляю! – прикинулся ненавистным лохом Плечов.
– Пропуск!
– А вы кто?
– Сержант госбезопасности Косолапов!
– А… Пожалуйста! – Ярослав спокойно протянул открытку со штампом и не мигая уставился в серо-голубые глаза незнакомца.
– Бессрочный, да?
– Мне это не ведомо. Какой выдали, таким и пользуюсь.
– Кто выдал-то?
– Не ваше дело…
– Тогда вам придётся пройти со мной – к коменданту. У нас как раз проходит ревизия и соответствующая замена устаревших документов…
– Меня на этот счёт никто не предупреждал!
– А кто вы такой, чтобы доводить до вашего ведома обо всех изменениях в государственных программах?
– Отставить, товарищ сержант! – совершенно неожиданно подоспело спасение в облике Исаака Ильича.
– А, товарищ майор, здравия желаю!
– Вас же предупреждали: обладатели таких открыток под проверку не подпадают.
– Извиняюсь…
– О соответствующем взыскании вам объявят позже.
– Слушаюсь!
– А сейчас – идите!
– Есть! – Косолапов лихо развернулся и уже высоко занёс правую ногу, собираясь отчалить строевым шагом прочь от разбушевавшегося начальника.
– Пропуск не забудьте вернуть! – немного остудил его прыть Шапиро.
– Пожалуйста! – бдительный сержант неохотно протянул Ярославу открытку и быстро скрылся из глаз.
– Что, земляк, чуть мы с тобой не влипли, а?
– Похоже на то! – натянуто улыбнулся Плечов.
– Чего звал?
– Фролушкин берёт нас с собой.
– Так в чём проблема?
– Билеты…
– А… На какое число?
– На послезавтра.
– Вас трое?
– Двое… Профессор уже купил…
– Ничего – сдаст. Вы должны ехать в одном купе. Неформальное общение способствует откровенности.
– Спасибо…
– Проездные документы и командировочные заберёшь ровно в шестнадцать ноль-ноль.
– Где забрать-то?
– В тайнике.
– Понял.
– Больше им не пользуйся… Вернёшься из Минска – сразу позвони. Через два часа я буду у КПП на Ивановской площади. Тогда и получишь дальнейшие инструкции.
– Есть!
– Фролушкина держи на привязи и не отпускай от себя ни на шаг. Даже если он будет пытаться попасть на территорию, контролируемую Польшей…
– Понял…
– Пока всё. Свободен!
Ольга чувствовала себя на этом «балу» чужой и поэтому – немного несчастной. Хорошо хоть догадалась взять в дорогу любимые книги «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» и теперь, лёжа на верхней полке шикарного купе скоростного поезда Москва – Минск – западная граница, весело шуршала страницами, время от времени заливисто и очень заразительно смеясь.
Это совершенно не мешало двум её расположившимся внизу попутчикам философствовать и до хрипоты спорить на извечные темы, отстаивая своё собственное, независимое научное мнение. Впрочем, часто оно совпадало…
Ольгу их споры не интересовали, но порой сверху раздавался звонкий голос:
– Лучше б с творчеством Ильфа и Петрова познакомились, господа философы!
– Да читали мы, читали – и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок»! – заверял профессор.
– И как вам эти произведения, господа присяжные заседатели?
– Талантливые, тонкие, остросатирические… Одно смущает: как только в нашей стране смогли опубликовать такую явную антисоветчину?
– Вот и я тоже об этом думаю! Голубой воришка Александр Яковлевич, подпольный миллионер Корейко, не говоря уже о великом комбинаторе – откровенном проходимце и мошеннике со странной фамилией Бендер – какие-то не наши, явно асоциальные персонажи…
– Да… Начудили авторы на лет двадцать лагерей, однако почему-то их никто не тронул!
– Ладно, ложитесь спать, товарищи. До первого сентября ещё наговоримся. Всё равно от нашей трескотни – нет никакого толку, – грустно подвела черту Фигина.
– Что, сынок, – Фролушкин впервые за время знакомства назвал Славку столь ласково, – послушаем слабую половину?
– Конечно, батя! – как подобает ответил тот. – Гасите свет, Ольга Александровна, довольно тащиться от сына турецкого подданного, займитесь, наконец, своим русским парнем.
– Спи, балабол! Вернёмся в Москву – займусь тобой по полной программе!
Время в пути пролетело незаметно. Мощнейший паровоз ИС-20 (названный конечно же в честь Иосифа Сталина!) развивал порой неслыханную скорость – свыше ста пятидесяти километров в час!
И вот он – красавец Минск, столица советской Белоруссии.
Ещё на подъезде к городу сердце Ярослава вдруг начало шалить: частить и сбиваться с ритма – так случается только тогда, когда не был на родине много-много лет…
На вокзале полным ходом шла реконструкция.
Да и весь город был похож на одну большую строительную площадку.
Дом правительства БССР и здание ЦК КПБ, Большой театр оперы и балета, Дом офицеров, главный офис Академии наук, Дворец пионеров, Государственная библиотека, Дом печати, Дом партийных курсов, корпуса Политехнического института и Института физической культуры, гостиница «Беларусь», Центральный дом физкультуры, стадион «Динамо», аэропорт – все эти культовые сооружения, впоследствии ставшие визитными карточками Минска, были введены в строй именно в 30-х годах XX века!
На вокзале небольшую делегацию из Москвы встретил сам ректор БГУ Бладыко. Никифор Михайлович вступил в должность совсем недавно – 3 июля и стал по счёту пятым за годы советской власти руководителем главного вуза Белоруссии – всех остальных уже, как водится, репрессировали. Забегая вперёд, скажу, что и ему удастся продержаться в этом «проклятом кресле» чуть менее полгода…
Хозяйство Бладыко досталось немалое – невзирая на серьёзную реорганизацию, проведённую за последнее десятилетие.
Так, в августе 1930 года в БГУ упразднили медицинский факультет, запустив вместо него новый проект – мединститут.
В следующем году из университета выделили в отдельное заведение Политпросветинститут.
В то же время на базе факультета хозяйства и права создали планово-экономический и финансово-экономический институты, а также институт потребительской кооперации (с 1933 года – Институт народного хозяйства), на базе факультета права и советского строительства – институт советского строительства и права.
А чуть позже – на базе двух отделений (социально-исторического и литературно-лингвистического) педагогического факультета был создан Высший педагогический институт.
Почти одновременно с ним основали химический и биологический факультеты БГУ.
В 1933 году физико-математическое отделение преобразовали в отдельный факультет, в 1934-м к нему добавились исторический и географический (первоначальное название – геолого-почвенно-географический) факультеты.
Всего на пяти факультетах БГУ в 1936–1937 годах обучались 925 студентов. Из них 187 – на химическом, 178 – на биологическом, 259 – на физико-математическом, 140 – на историческом, 161 – на географическом.
Немало молодых специалистов ежегодно выпускал и так называемый рабфак.
Несмотря на это, в студенческом городке было немноголюдно: каникулы!
Поселили молодых людей, как и предполагалось, в разных общежитиях.
«Так даже лучше», – считала Фигина, давно мечтавшая отоспаться.
Вячеслав же напротив – вставал рано. Сначала во внутреннем дворе проделывал целый комплекс физупражнений, без которых давно не мыслил своей жизни, затем бегал до реки Свислочь и купался в ней.
Профессор спал ещё меньше. Уже в шесть утра начинал барабанить по клавишам пишущей машинки. Её стук мог поднять и мёртвого, но, к счастью, в соседних комнатах не жил никто, кроме Плечова, воспринимавшего это ежедневное постукивание за бой будильника.
«Подъём!!!» – и дальше по плану: зарядка, пробежка, водные процедуры…
Все вместе они собирались только к обеду, который для командировочных и оставшейся части преподавательского состава БГУ готовили по распоряжению ректора в университетской столовой. Следует признать, готовили вкусно, отменно, на совесть.
После сытного обеда – насыщенная культурная программа. Бесконечные творческие диспуты, философские прения и обмен преподавательским опытом.
Во время одной из таких дружеских встреч Никифор Михайлович вручил московским коллегам официальное приглашение – переехать в Минск на весь следующий учебный год с «целью оказания посильной помощи в научной работе». Плечов с радостью согласился. А вот Фролушкин пообещал подумать…
По вечерам каждый из них получал свободное время, которое Ярослав по обыкновению проводил в фундаментальной библиотеке; Ольга – изучала местные достопримечательности, сосредоточенные в основном вдоль знаменитого Борисовского тракта, прошлой зимой в честь столетия гибели самого знаменитого русского поэта переименованного в Пушкинскую улицу; а профессор по-прежнему проверял на прочность свой антикварный «Brother»38, подаренный кем-то из английских коллег ещё в годы НЭПа.
Но случались в те рутинные дни и знаменательные события…
В то утро Фролушкин решил без предупреждения составить компанию Плечову и, вырядившись в спортивный костюм (о наличии которого в гардеробе профессора ни Ярослав, ни его пассия даже не подозревали), лёгкой трусцой увязался за своим учеником в сторону реки, до которой было никак не больше километра.
Но и этот, в общем-то, не самый изнурительный путь, преодолеть ему оказалось совсем непросто. Задыхаясь, учёный часто останавливался и умоляюще бросал вдогонку студенту:
– Притормози-ка, сынок (с недавних пор он иначе к Ярославу не обращался!), загонишь старика до смерти – потом совесть замучит.
– Терпите, батя… За пару дней я из вас такого атлета вылеплю – молодым фору давать будете!
– Нет, не могу больше… Сколько ещё… до Сволочи?
– До чего?
– Ну, до речки, в которой мы купаться собираемся.
– Свислочи?