– О! Эта пробежка мне все оставшиеся мозги вышибла. Думал-думал, вспоминал-вспоминал… Знаю точно, что приток Березины, начинающийся на «С», а что дальше – ни в какую, хоть кол на голове теши.
– Бывает! Вообще-то бег здесь не при чём… От него, батя, организму только польза.
– Нет уж… Как говорят в учёных кругах: водка – сила, спорт – могила! И никто не сможет убедить меня в обратном.
– Поднажмите… Ещё чуть-чуть, метров двести осталось. Искупаемся – гораздо легче станет!
– Нет, не верю… Отдышаться нужно…
– Без проблем. Да вы вот давеча Громмера поминали. Это кто?
– Великий математик, автор теории целых и трансцедентных функций… и, как я, поклонник учения Эйнштейна, доктор философских наук… Кстати, они ровесники и близкие соратники… были… Пока Яков Пинхусович не переехал из Германии в советскую Белоруссию.
– Что так?
– Ничего. Просто потянуло на родину, он ведь в Брест-Литовском появился на свет. Всего на год раньше твоего покорного слуги…
– Вы не разыгрываете меня?
– Нет конечно…
– Почему-то такой фамилии – Громмер – в советской науке я не припомню…
– С недавних пор власть запретила упоминать его имя. И даже публиковать фото.
– За что?
– Вот сейчас искупаемся и сходим к нему – в мединститут. Там я тебе всё и расскажу…
Входные двери оказались открытыми.
Но в просторном фойе не было никого.
И лишь когда Плечов по просьбе Фролушкина трижды прокричал «ау», откуда-то снизу, вроде как из подвального помещения, донеслись чьи-то осторожные шаги, и спустя мгновение на лестнице появилась немолодая женщина лет шестидесяти – шестидесяти пяти. Из-под густой копны седых волос блестели живые ещё глаза, правда, не ярко-синие, как много лет тому назад, а серо-голубые…
Они не мигая уставились на вошедших, как будто вопрошая: что же вам здесь надобно?
Однако на профессора этот слабеющий взгляд возымел магическое действие.
– Валентина Максимовна? – вскрикнул он и бросился навстречу. У ног женщины припал на одно колено и нежно поцеловал протянутую сухую руку.
– Федя? – растроганно пробормотала та. – Сколько лет, сколько зим?
– Восемь, дорогая моя, восемь лет я не был в Минске!
– Даже на похороны не приехал… А ведь Яков уважал тебя, как никого другого.
– Простите, Валентина Максимовна, не мог… Заработался, замотался…
– Да, кстати, кто это с тобой?
– Ах да, познакомьтесь, Ярослав, мой любимый ученик. Он тоже родом из Белоруссии.
– Очень приятно! – вежливо накренил голову студент.
– А я думала, он твой сынок…
– Как ни странно, это недалеко от истины… Я на самом деле испытываю к Славе самые трепетные, можно сказать отцовские чувства…
– Спасибо, батя! – расчувствовался Плечов.
– Это – Валентина Максимовна, домработница моего доброго друга Громмера.
– А он сам где?
– Здесь. В холодильнике.
– Яков Пинхусович умер. Четыре года тому назад, – поспешила прояснить ситуацию старуха. – Всё своё имущество завещал мне, а тело – мединституту.
– Фёдор Алексеевич! – прохрипел Ярослав, наливаясь бордовой краской. – Как-то не по-христиански поступают все близкие к вам люди… То позволяют сжечь себя в крематории, то оставляют своё тело на растерзанье юным медикам… Что за бесовщина такая творится в наше доброе советское время?
– Яша страдал редким заболеванием – гигантизмом, – пришла на помощь старому другу Валентина Максимовна. – Кто-то же должен дать шанс науке изучить этот крайне неприятный феномен?
– Ну, тогда другое дело, – примирительно пробормотал Ярослав, хотя, честно говоря, так и не понял до конца благородности поступка учёного – сам он до такого ни за что бы не додумался…
Где-то наверху скрипнула дверь, и спёртый летний воздух, полностью заполнивший просторное помещение, разрезал сочный певучий баритон:
– Максимовна, кого там чёрт принёс?
– Это мои друзья!
– У нас нерабочие дни.
– Они из Москвы. Проездом…
– Кто это? – переходя на шёпот, поинтересовался Фёдор Алексеевич.
– Шеф!
– Разрешите представиться: профессор Фролушкин… Из МИФЛИ…
– Очень приятно! – нотки раздражения сразу же исчезли. – Подымайтесь ко мне, пожалуйста…
– Секундочку… Ты остаться внизу, – учёный похлопал Ярослава по плечу и устремился наверх по идеально чистым мраморным ступенькам.
Быстро пробежавшись глазами по табличке: «Директор Белорусского медицинского института товарищ Шульц Файвель Яковлевич», потянул на себя тяжёлую дубовую дверь:
– Разрешите?
Прямо напротив него за обычным письменным столом сидел достаточно молодой и крепкий человек с круглым простодушным лицом, носом-картошкой и большой лысиной.
– Проходите, уважаемый коллега! Как ваше имя-отчество? – Он учтиво поднялся со своего места и вышел навстречу, протягивая гостю руку.
– Фёдор Алексеевич… А кстати, что означает ваше прекрасное имя?
– Я и сам не знаю. Файв, значит, пятёрка…
– Выходит Файвель – пять баллов?
– А что? И такая версия имеет право на жизнь!.. Эх, обмыть бы нам знакомство, но, к сожалению, у меня, кроме спирта, ничего нет – каникулы, да и в директорское кресло я сел совсем недавно, после того как мой предшественник – хвати его кондрашка – отбыл в Москву на повышение. Сейчас он возглавляет там городской отдел здравоохранения.
– Я знаком с Кондратием Кондратьевичем39. Прекрасный специалист и хороший человек.
– Хороший человек – не профессия. А работу он, скажу откровенно, завалил. После чего убёг в столицу.
– Понятно…
– Вы к нам надолго али как?
– До конца августа. Первого сентября нам надо быть в альма-матер…
– С вами ещё кто-то?
– Мой аспирант. Ярослав Плечов.
– Он москвич?
– Нет, как ни странно, белорус. А почему вы об этом спросили?
– Был у меня в юности дружок – Ваня Плечов, в начале двадцатых мы вместе белополяков били.
– Наш Ярослав по отчеству как раз Иванович.
– Представьте его при случае…
– Да чего тянуть-то? Прямо сейчас и познакомлю вас! Сынок, – профессор раскрыл дверь и громко позвал. – Давай быстрей к нам, директор вызывает.
– Слушаюсь! – донеслось издалека.
Где-то внизу раздался частый топот, и спустя мгновение на пороге кабинета выросла худощавая фигура.
– Здрасьте…
– Как похож… Ах, как похож – ну, вылитый Иван Христофорович Плечов! Теперь я готов на любую сумму биться об заклад, что он – твой родной отец.
– Вы были знакомы?
– Почему «были», родной?
– Умер папа. Вскоре после окончания братоубийственной Гражданской войны…
– Жаль… Большой человек твой батя был – и в прямом, и в переносном смысле! Жизнь Шульцу однажды спас – срубил беляка, уже занёсшего шашку над моей бедной головушкой! Постой-постой… Ты с какого года рождения?
– Одиннадцатого…
– Яра? Точно – Яра! Это же тебя мамка повсюду с собой таскала. Форму сшила, будёновку с огромной красной звездой…
– Ну да… Мне тогда и десяти лет не было…
– А ты меня не помнишь?
– Нет.
– Жаль, жаль, – Файвель Яковлевич старательно промокнул мятым носовым платком капельки пота, обильно покрывшие его умудрённое высокое чело, и тихо да почему-то предельно печально затянул:
Шлоф же мир шойн, Янкеле, майн шейнер,
Ди эйгелех, ди шварцинке мах цу…
А ингеле, вос хот шойн але цейнделех,
Муз нох ди маме зинген ай-лю-лю?40—
подхватил Ярослав, вспоминая такие далёкие и такие близкие слова. – Дядя Шульц, ты? Ой, простите товарищ директор!
– Какой, к чёрту, дядя? Я всего на десять лет старше тебя! А Маня, Маня-то как?
– Они ушли вместе. В один день. С тех пор я остался круглым сиротой…
– Да, жаль… Такие люди, такие люди… Мы просто обязаны их помянуть. Максимовна, поди сюда!
– Иду, Файфа, Файфе… Тьху ты, никак не могу привыкнуть к вашему идиотскому имени…
– Не бурчите и не обзывайтесь – уволю!
– Ага, счас… Как бы я сама раньше не ушла!
– Ведро спирту захватите, эксперимент проводить будем! По влиянию цэ два аш пять о аш на проголодавшиеся желудки!
Пить Славка отказался наотрез. Даже за упокой души своих родителей. А вот салом не побрезговал. Тем более что и сам директор уплетал его за обе щёки, ничуть не озабочиваясь явной некошерностью продукта.
– Может, хоть двадцать грамм, так сказать, за компанию? – никак не унимался Шульц.
– Нельзя ему. Яра у нас спортсмен. Плесните-ка лучше мне!
– Сейчас, дражайший Фёдор Алексеевич, потерпите, пожалуйста, одну секундочку…
– Давай на «ты»… Негоже нам, белорусам, «выкать» друг другу…
– Честно говоря, в таком случае я буду чувствовать себя неловко… Ведь вы мне в отцы годитесь.
– Ты с какого года?
– Девятьсот первого.
– Подумаешь, двадцать лет разницы! По философским меркам – просто миг, одно ничтожное мгновение!
– А каким он спортом занимается, если не секрет? – повернул разговор в прежнее русло Шульц.
– Самбо.
– Расшифруйте…
– Самозащита без оружия. Теперь это модно.
– Так, давайте и у нас в мединституте такую секцию организуем.
– А что, запросто… Со следующего года Никифор Михайлович обещает нам выбить по ставке в БГУ… Так что можешь подбирать потихоньку контингент.
– А что думает по этому поводу сам Ярослав Иваныч?
– Я не против в принципе… Только мне ещё технику подтянуть немного надо.
– Так и подтягивай… Целый год впереди… Ну, Фёдор Алексеевич, за нас?
– Давай. За настоящую мужскую дружбу! Крепкую, честную, верную. Только не сачкуй, – слёзы в стакане оставлять нельзя.
– Слушаюсь, товарищ главнокомандующий.
– Ведёрко-то совсем детское ты подогнал… С таким мы и без помощи Яры за пять минут управимся.
– Так у меня ещё есть.
– Нет уж… Это кончим – и баста. Я ведь тоже тренироваться начал. С сегодняшнего дня. Даже в Своло… тьфу ты, в Свислочи искупался.