Сумма и остаток
Глава 13Сексуальная культура современной россии
Ты сам отчасти виновен в том, что Глупов сделался развязен, что он забыл пословицу, что розга для его же добра существует.
Чтобы понять, как изменилась сексуальная культура россиян за последние полвека и как эти перемены соотносятся с тем, что происходит в остальном мире, нужно начать с социальной статистики и данных сексологических опросов. Каждый из них в отдельности может быть не особенно репрезентативным, но взятые в целом и в сравнении с аналогичными зарубежными исследованиями они дают достаточно выразительную картину. При этом важны не абсолютные цифры, а историческая динамика, по годам и поколениям.
Смена сексуальных поколений
Многие склонны думать, что качественный сдвиг российского массового сознания в сторону сексуальной терпимости произошел в 1990-х годах под влиянием гласности. Социологические исследования показывают иное. По мнению Оксаны Бочаровой, обобщающей данные ВЦИОМ, «шаг в сторону сексуальной пермиссивности был сделан не сейчас, а в 70-х, не нынешней молодежью, которая “подхватила эстафету”, а предыдущим поколением… “Послеоттепельное поколение” разрушило старую нормативную структуру и отделило секс от семьи. Можно назвать этот ценностный сдвиг “бархатной сексуальной революцией”, почти незаметно для современников подточившей одну из опор социального порядка. Поколение 1990-х лишь продолжило эту тенденцию в гораздо более явной, открытой форме. Тем не менее, за исключением высокостатусных модерных групп, для большинства продолжают действовать достаточно жесткие, патриархально ориентированные схемы» (Бочарова, 1994. С. 106–107).
О том, что главные сдвиги в сексуальном поведении и ценностях россиян произошли в 1970-х годах, свидетельствуют и данные сравнительного российско-финляндского исследования, проведенного в 1996 г. в Петербурге (Haavia-Mannila, Rotkirch, 1997; Rotkirch, 2004; Роткирх, 2002). Оно состояло из двух частей. Первая часть – анкетный опрос репрезентативной выборки (2 081 петербуржец от 18 до 74 лет), результаты которого сопоставлялись с данными финляндского национального опроса 1992 г. и опроса городского населения Финляндии 1971 г. Вторая часть, проведенная вместе с сотрудниками Петербургского института социологии Александром Клециным и Елизаветой Лагуновой, представляла собой конкурс автобиографических сочинений о любовной и сексуальной жизни петербуржцев, по образцу того, который был проведен в Финляндии. На газетное объявление откликнулись 54 человека. Семь автобиографий были отклонены как недостаточно подробные, а остальные 47 (25 женских и 22 мужских), объемом от двух до семидесяти страниц, написанные людьми, родившимися между 1923 и 1973 гг., подверглись анализу. Десять из этих автобиографий были в 1996–1997 гг. опубликованы в питерском еженедельнике «Час пик». В 1999 г. к биографиям прибавилось несколько подробных интервью (Темкина, 1999, 2002, 2008).
Сочетание количественных данных (массовый опрос) с качественными (сексуальные автобиографии) позволило получить уникальную информацию о переживаниях и чувствах людей, а когортный анализ – представить картину того, как они менялись в течение трех поколений. Правда, выводы этого исследования нельзя экстраполировать за пределы Ленинграда/ Петербурга, причем нужно внимательно смотреть, какие из них получены количественным путем, а какие – качественным. Зато мы имеем дело с относительно однородной выборкой, стандартными вопросами и возможностью сравнения результатов с международными данными (Роткирх, 2002).
Вместо изучения эволюции партийно-государственной сексуальной политики петербургское исследование сосредоточивает внимание на изменении собственных ценностей респондентов. Это позволяет им сконструировать три социально-возрастных поколения (когорты), каждое из которых имеет свою «культуру сексуальности»:
1. Старшее поколение (люди, родившиеся между 1920-м и 1944 гг. и психологически сформировавшиеся в 1935–1960 гг.) было поколением умолчания, принужденным к молчанию (silenced generation). В те годы публичный дискурс о сексуальности был практически запрещен. Хотя люди, каждый в меру своих возможностей, занимались сексом, говорить об этом было не принято. Практически все респонденты, родившиеся в эти годы, утверждают, что сексуальные вопросы в их семьях держались в секрете, 96 % не получали таких знаний и в школе, меньше 30 % обсуждали эти темы с товарищами (последнее утверждение у меня доверия не вызывает, говорить о сексе было безопаснее, чем рассказывать политические анекдоты, а мы и это делали).
«В мое время ни родители, ни школа нам не давали никакой информации по вопросам любви, секса и даже гигиены. Моя наивность в этих вопросах была смешна и, пожалуй, глупа. Сейчас, наверное, трудно поверить, что я до двадцати лет не знала, откуда родятся дети, думала – из попы. А посмотрев прекрасный фильм “Ромео и Джульетта”, я была страшно расстроена тем, что между ними была не платоническая (как я считала, читая эту трагедию Шекспира), а плотская любовь, которая казалась чем-то постыдным, нехорошим и грязным» (женщина с высшим образованием 1937 г. рождения).
Главными источниками теоретических знаний для этих людей были произведения Мопассана, Куприна или Драйзера, а практических – разговоры и игры со сверстниками. Все это, естественно, сказывалось и на сексуальной практике.
2. Среднее поколение, родившееся между 1945-м и 1965 гг. и сформировавшееся в 1960–1980 гг., было поколением персонализации (generation of personalization). В 1960-х годах были «реабилитированы» индивидуальные чувства, появился «интим», сексуальность стала более свободной и рефлексированной. Классическая литература XIX в. дополняется более современной западной.
«Подлинные проявления человеческих чувств приходилось отыскивать в романах Золя, Стендаля, Жоржи Амаду и Гарсия Маркеса, Франсуазы Саган и других западных авторов» (мужчина 1945 г. рождения).
Доля людей, не получивших дома в детстве никакой сексуальной информации, сократилась с 90 % до 80 % и меньше, хотя всего 5 % опрошенных считали эту информацию достаточной.
Их сексуальное поведение также отличается от поведения старшего поколения. Средний возраст первого свидания снизился с 19 до 18 лет у обоих полов (мне кажется, это произошло значительно раньше. – И. К.), как и первого полового акта – до 18 лет у мужчин и 19 лет у женщин. Но главное – их сексуальные практики стали более разнообразными. Число имевших внебрачные связи ленинградских мужчин в 1970-е годы превысило 50 %, у женщин число супружеских неверностей по сравнению с предыдущим поколением удвоилось с 15 % до почти 30. Около половины опрошенных уже практиковали такие, сравнительно новые, сексуальные техники, как оральный секс и позиция «женщина сверху». Существенно снизилась оценка девственности как условия вступления брак и т. д. Более разнообразными стали и сексуальные сценарии. Анна Роткирх называет это «отсутствием общего, единого для всех сексуального опыта» (Роткирх, 2002. С. 159). На самом деле «единого для всех опыта» не было и не могло быть никогда и нигде, даже у животных; просто люди стали свободнее говорить о своих реальных переживаниях, не подгоняя их под обязательные стереотипы. Это, естественно, вызывает споры и конфликты, в том числе внутрисемейные.
«Атмосфера в нашей семье всегда была довольно пуританской, никаких “телячьих нежностей” между родителями и нами, детьми, никаких двусмысленных разговоров при детях, слишком откровенных книг и репродукций. “Просветительных” бесед мама со мной тоже не проводила (в результате, когда у меня в 11 лет начались месячные, я не знала, что это такое, а откуда берутся дети, узнала еще позже…» (женщина 1958 г. рождения).
«Когда я выросла, мама мне честно сказала, что не может быть мне советчиком в вопросах секса. Для нее и бабушки это всегда были грязь и грех. Они не находили в сексуальных отношениях никакого удовольствия. А ведь у бабушки было семеро детей и гульливый муж» (женщина-библиотекарь 1964 г. рождения).
3. Младшее поколение, родившееся после 1965-го и сформировавшееся после 1980 г., было поколением гласности, или артикуляции (generation of articulation). Сексуальность стала для него нормальной частью повседневной жизни, о которой можно свободно говорить, спорить, равняться не на социальные, а на личные нормы и т. д.
Это поколение продолжило снижение среднего возраста сексуального дебюта до 17 с небольшим лет у юношей и до 18 с небольшим лет у девушек. Оно расширило свой сексуальный репертуар. Сексуальное знание перестало быть узнаванием «про это». Вопрос, обязательно ли нужно сохранять девственность до брака, утратил для него актуальность. Одна женщина 1966 г. рождения рассказала, что уже в шестилетнем возрасте она искала в Большой Советской Энциклопедии слово «секс» и очень удивилась, не найдя его там.
Это поколение стало поколением преодоления стыда. В автобиографиях мужчины и женщины этого поколения рассматривают сексуальность исключительно в контексте «коммуникации» или «удовольствия». Многие из них сознательно выбирают сексуальных партнеров. Они впервые описывают мастурбацию не как нечто постыдное, а как источник радости.
«Не помню, с какого возраста я начала онанировать. Может быть, класса с седьмого-восьмого. Это занятие доставляло мне массу удовольствия. Я доставала с полки какой-нибудь том “Тысячи и одной ночи”, находила эротическую сцену и, несколько раз ее перечитывая, сдвигая плотно ноги, кончала. Все эти сцены я знала уже практически наизусть» (женщина 1966 г. рождения).
«И однажды в ванной я познакомился с надежным товарищем всех мужиков – онанизмом. Нет в этом ничего постыдного, поскольку не мастурбирует только человек больной или начисто лишенный половой функции. И десятилетний мальчишка лежит на дне ванны и никак не может понять, что это с ним такое произошло. Но кайф был невыразим» (мужчина 1968 г. рождения).
Главные выводы петербургского исследования не были сенсационными, они лишь подтвердили выводы прежних сексологических опросов и литературно-публицистических описаний, которые все, начиная с книги Михаила Штерна (Stern, 1979. P. 282), относили советскую сексуальную революцию именно к 1970-м годам. Однако это исследование выполнено более строго и систематично, содержит много новых существенных деталей, сравнивает российские тенденции с мировыми и поднимает новые теоретические вопросы.
В 2005 г. Анна Темкина продолжила исследование 1990-х годов путем интервьюирования 18 молодых, от 17 до 26 лет, информантов (11 женщин и 7 мужчин) в Санкт-Петербурге и Челябинске. Задача заключалась в том, чтобы выяснить, пришел ли на смену позднесоветской поведенческой «революции в повседневности» и «дискурсивной революции» 1990-х новый, гендерный этап сексуальной революции. Наибольшее внимание при этом, естественно, уделяется сдвигам в женской сексуальности.
По мнению Темкиной, главные сдвиги в сексуальной культуре 2000-х годов, по сравнению с прошлыми поколениями, это:
– рационализация, контроль и планирование женщинами своей сексуальной жизни, ответственное отношение женщин к репродуктивному здоровью, повышение активности и компетентности в сфере сексуальных отношений, позиционирование себя в качестве субъекта сексуального желания и удовольствия;
– распространение ответственного отношения мужчин и женщин к сексуальным практикам;
– ориентация на партнерство в сексуальных отношениях.
Автономизацию женской сексуальной жизни, ее отделение от репродукции и от «женской судьбы» признают как женщины, так и мужчины. Но выравнивание гендерных стандартов характерно преимущественно для образованных городских слоев. В целом по стране гендерная поляризация мужского и женского миров сохраняется. Признается приоритет сексуальных потребностей мужчины, тогда как большинство репродуктивных практик (контрацепция, забота о здоровье) остаются сферами женской ответственности. Молодые мужчины, как и их отцы из позднесоветского поколения, из этих сфер самоустраняются и/или в них не допускаются. От мужчин ожидается выполнение традиционалистских ролей добытчика или спонсора, связанных с материальными благами и обеспечением безопасности, а от женщин – материнство, сексуальное и прочее обслуживание мужчин. Практики безопасного секса и ответственного родительства в таких условиях затруднительны. На фоне снижения возраста вступления в сексуальные отношения, распространения СПИДа и ЗППП возрастает лицемерие общества и государства, которые ограничивают сексуальное образование как способствующее «моральному разложению», не замечают нехватки знаний и безответственного отношения молодых мужчин и женщин к сексуальной жизни и интерпретирует эту жизнь как неизбежную «судьбу» (см. Темкина, 2008, с. 314–315, 336–337).
Для доказательных исторических обобщений сравнения немногих «сексуальных историй» недостаточно, нужны репрезентативные массовые опросы, которых в России нет. Однако общие тенденции трансформации российской сексуальной культуры документированы довольно солидно.
Возраст сексуального дебюта
Первая долгосрочная тенденция – снижение возраста сексуального дебюта.
Динамика возраста сексуального дебюта ленинградских студентов с 1965-го по 1995 г. по обобщенным данным С. И. Голода (каждая подвыборка состоит из 500 студентов обоего пола, в возрасте от 18-ти до 24 лет, как правило – неженатых) представлена в таблице.
Возраст начала сексуальной жизни ленинградскими студентами (процент тех, кто уже имеет сексуальный опыт) (Голод, 1996. С. 59)
Мы видим, что число подростков, начавших половую жизнь до 16 лет, за 30 лет выросло больше чем вдвое, а доля молодых людей, осуществивших сексуальный дебют между 16-тью и 18 годами, увеличилась с 33 % до 52,8 %.
Те же тенденции наблюдались у других категорий городской молодежи. Среди опрошенных в 1969 г. молодых специалистов, повышавших в Ленинграде свою квалификацию, моложе 16 лет начали сексуальную жизнь 7 % мужчин и 1 % женщин, между 16-тью и 18 годами – 22 и 8 %, от 19-ти до 21 года – 30 и 40 %. Двадцать лет спустя, в 1989 г., эти цифры составили соответственно: 11 и 1 %, 32 и 13 %, 42 и 46 % (Голод, 1990б. С. 23).
Для общественного сознания 1990-х эти сдвиги были принципиально приемлемы. По данным репрезентативного опроса ВЦИОМ (июнь 1993 г.), средний возраст начала половой жизни респондентов («В каком возрасте вы впервые вступили в половую связь?») был 19,5 года. В то же время на вопрос: «С какого возраста, по вашему мнению, допустимо начало половой жизни?» – люди, среди которых было значительно больше пожилых, чем юных, назвали 17,9 года (Бочарова, 1994).
Снижение возраста сексуального дебюта («В каком возрасте вы начали половую жизнь?») у более молодых людей ярко демонстрирует московский опрос Левада-Центра (март 2002 г.). В младшей возрастной группе (от 20 до 30 лет) средний возраст этого события был 16,6, а в старшей (от 31 до 45 лет) – 17,8 года. Более конкретно, среди 20–30-летних до 16 лет начали половую жизнь 26,5 %, в 16–17 лет – 35,6 %, итого до 18 лет – 62 %, старше 18 лет – 28 %. Среди 31–45-летних до 16 лет сексуальную жизнь начали 16,5 %, в 16–17 лет – 17,4 %, итого до 18 лет – 34 %, старше 18 лет – 53 %.
По данным Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ), в 2001 г. возраст сексуального дебюта у 41–49-летних женщин составил 20,2 года, у мужчин – 19 лет; в группе 31–40-летних – соответственно 19,3 и 18,4, у 21–30-летних – 17,8 и 17,1 и у 14–20-летних – 16,2 и 15,6 года (цит. по: Гурко, 2008. С. 152).
Все эти данные однозначно говорят, что а) средний возраст сексуального дебюта в России за последние десятилетия существенно снизился, б) это снижение началось еще в советское время. То же самое происходит во всех развитых странах (Кон, 2001, 2004).
Добрачные отношения
Снижение возраста сексуального дебюта неизбежно предполагает рост терпимости к добрачным связям. Эта тенденция появилась уже в советское время.
Несмотря на ханжескую нетерпимость официальной советской морали и педагогики, молодежное общественное мнение уже в 1960-е годы относилось к добрачным связям равнодушно. Из 500 ленинградских студентов, опрошенных С. И. Голодом в 1965 г., добрачные связи признали допустимыми 45 %, недопустимыми – 22 %, неопределенную позицию заняли 33 % опрошенных. Семь лет спустя ответы аналогичной выборки составили 47 % «за», 14 % «против» и 39 % неопределенных ответов. Моральная оценка добрачных отношений зависела, с одной стороны, от их предполагаемой мотивации (по любви или «просто так»), а с другой – от социальной среды.
В 1978/79 учебном году в рамках большого опроса студентов 18 вузов страны (3 721 человек) был задан вопрос: «Как вы думаете, с какой целью юноши и девушки вступают сегодня в интимные отношения?» Ответы распределились следующим образом (Голод, 1984. С. 21):
Мотивы вступления студентов в интимную связь, %
Из таблицы видно, что в сознании советских студентов ухаживание и сексуальность резко отделялись от матримониальных намерений и имели самостоятельную ценность. Решающую роль играли, с одной стороны, эмоционально-коммуникативные (любовь, потребность в эмоциональной близости), а с другой – гедонистически-развлекательные (приятное времяпрепровождение, получение удовольствия) мотивы и ценности. Впрочем, вряд ли когда-нибудь в Новое время было иначе. То, что женщины в качестве ведущего мотива значительно чаще упоминают любовь, а мужчины – развлечение и удовольствие, также достаточно стандартно.
Отношение к добрачным связям зависит от социально-региональных и этнокультурных факторов. Среди опрошенных в 1978/ 79 гг. студентов добрачные связи оправдывали 58 % ленинградцев, 50 % жителей областных центров, 47 % жителей малых городов, 41 % жителей поселков городского типа и только 35 % сельчан. Во всесоюзной анкете ВЦИОМ 1992 г. добрачные связи признали нормальными, допустимыми 67 % эстонцев и только 10,5 % таджиков, россияне стояли посредине: 37 % «за» и 41 % «против».
По данным всероссийского опроса ВЦИОМ 1993 г., добрачный секс считали недопустимым только 19 % мужчин и 33 % женщин, 43 % мужчин и 33 % женщин с этим мнением не согласны. В младшей возрастной группе соотношение «за» и «против» выглядит как 56:15, а среди лиц с высшим образованием – как 44:15. В 1994 г. добрачные связи категорически осудили 34 % мужчин и 49 % женщин, но среди людей старше 55 лет так думали 63 %, а среди тех, кто младше 25 лет, – лишь 18 %. Наличие собственного добрачного сексуального опыта признали 52 % мужчин и 42 % женщин, причем в группе старше 55 лет его имели 28 %, а среди людей моложе 25 лет – 77 % состоящих в браке (Bodrova, 1996).
При этом сохраняется двойной стандарт: помимо того, что мужчины в этом вопросе вообще терпимее женщин, оба пола значительно снисходительнее к мужчинам, чем к женщинам. На вопрос, допустимы ли добрачные сексуальные отношения для юношей, в 1993 г. отрицательно ответили лишь 12 % мужчин и 22 % женщин; напротив, четверть мужчин и 13 % женщин уверены, что это «не только допустимо, но полезно, необходимо»; в младшей возрастной группе так считают свыше 30 %. На тот же вопрос относительно девушек реакция другая: 19 % мужчин и 30 % женщин «против» и только 11 % и 6 % – «за». Даже более молодые и образованные люди поддерживают в этом отношении двойной стандарт, причем в ответах явственно прослеживается собственная жизненная перспектива респондентов.
«Молодые и холостые мужчины – те, кто столь активно исповедует добрачную сексуальную свободу – не распространяют свои взгляды на прекрасную половину человечества. Для них очевидна в недалеком будущем перспектива перехода от роли “сексуального героя” к “любящему мужу”. При ответе на вопрос о добрачном поведении женщин внутренним адресатом становится будущая жена и непременным атрибутом ее образа становится верность будущему мужу» (Бочарова, 1994. С. 101–102).
Тенденцию роста добрачных связей подтверждает и динамика до– и внебрачных зачатий. Проанализировав архивы Ленинградского дворца регистрации новорожденных «Малютка» за несколько лет, С. И. Голод нашел, что из 239 супружеских пар, зарегистрировавших рождение первенца в декабре 1963 г., 24 % зачали его за три месяца до юридического оформления брака; в 1968 г. таких пар было 23 %, в 1973 г. – 28 %, в 1978 г. – 38 %, а в декабре 1984 г. – 49 %. Сходные результаты дало изучение регистрационных актов одного из районов Ленинграда (Голод, 1990а. С. 20). По данным национальной 5 %-ной микропереписи 1995 г., от даты регистрации брака до рождения первого ребенка в России в среднем проходит около 6 месяцев. О том же говорит и анализ актов гражданского состояния. В 1995 г. в Москве доля рождений, стимулировавших брак, составила 34 %, а в младших возрастах (15–19 лет) – до 50 %, то есть в пять раз выше, чем у женщин, вступивших в брак после 27 лет.
В 1990-х по этому поводу иронизировали:
Нынче времечко настало,
Чудеса у нас кругом:
Тут невеста враз из ЗАГСа
Отправляется в роддом!
Но так ли уж это страшно? Долгое время по России и ее регионам имелись лишь отрывочные сведения о распространении внебрачных зачатий, которые ведут к рождениям. Впервые полная информация была получена в результате специальной разработки всех актов о рождениях за 2002 г., причем были проанализированы данные по 80 регионам страны (Тольц, Антонова, Андреев, 2005). Оказалось, что более половины – 54 % – детей в Российской Федерации в 2002 г. были рождены в результате внебрачного зачатия. Ужас? Нет. Вне зарегистрированного брака на свет появились только 29 % всех новорожденных. 25 % были рождены в первые 9 месяцев заключения брака, а 14 % всех новорожденных были зарегистрированы на основании установления отцовства, то есть имели «законного» отца. То есть в жизни подавляющей части этих детей – 39 % из 54 % – отец изначально юридически присутствовал. Однако данные по отдельным регионам существенно различаются.
Иными словами, демографическая статистика (сходные тенденции существуют и на Западе) показывает не столько рост числа рождений у одиноких матерей, сколько распространение незарегистрированных брачных союзов. Большинство детей, зачатых вне брака, в дальнейшем получают признание своих отцов, в браке или вне его. Это говорит не только о динамике семьи, но и об изменении сексуальной морали и взаимоотношений между сексуальностью и браком. Некоторые социологи называют этот процесс семейной революцией, последствия которой могут быть глубже, чем сексуальная революция XX в.
Каковы бы ни были официальные суждения на сей счет, в подавляющем большинстве случаев брачный союз не предшествует сексуальной близости, а закрепляет ее, причем с каждым новым поколением это считается все более нормальным. В начале XXI в. для большинства горожан добрачные связи практически перестали быть моральной проблемой. В марте 2002 г. на вопрос: «Как вы считаете, это нормально, допустимо – заниматься сексом до вступления в брак?» – утвердительно ответили 83 % опрошенных Левада-Центром москвичей.
О легком отношении молодых россиян к внебрачному сексу свидетельствует и сравнительное исследование американских, российских и японских студентов (Sprecher, Hatfield, 1996). Хотя в среднем американские студенты относятся к внебрачному сексу терпимее российских и японских, российские студенты значительно опередили американцев и японцев по своей готовности вступить в связь на первом же свидании. Если американцы и японцы допускают для себя возможность сексуального сближения на более поздних стадиях ухаживания и знакомства, то многие молодые россияне, как мужчины, так и женщины, готовы лечь в постель чуть ли не с первым встречным.
Само понятие «добрачная связь» сегодня значит не совсем то же самое, что 50 или 100 лет тому назад. В прошлом девушку обычно «инициировал» ее будущий супруг, добрачная связь была подготовкой и предвестницей брака. Теперь такая практика стала сравнительно редкой. Первым сексуальным партнером у женщин, как и у мужчин, все чаще становится случайный человек, связь с которым в дальнейшем не продолжается и не закрепляется. В этом вопросе, как и в динамике возраста сексуального дебюта, Россия идет по тому же пути, что и западные страны.
Сексуальность и любовь
«Я слишком устала, чтобы любить», – сказала американской журналистке одна ее российская знакомая, и растроганная дама сразу же вспомнила, что в Советском Союзе она почти никогда не слышала о любви.
«Это подтвердило мое подозрение, что любовь в Советском Союзе – это роскошь, нечто необязательное, а не предпосылка брака или счастья, как в Западной Европе или в Соединенных Штатах» (Du Plessix Gray, 1989. P. 54).
Для русского уха такое утверждение звучит странно. Много лет назад, когда я впервые познакомился с американской социологией брака и семьи, меня рассмешило распространенное в ней мнение, будто романтическая любовь является исключительным достоянием или изобретением США или, в крайнем случае, Запада. В советской литературе в те годы, напротив, утверждалось, что любви нет именно в США: люди там все время спешат, думают только о работе, да и вообще какая может быть любовь в мире чистогана и всеобщего отчуждения?!
Не вдаваясь в метафизические споры о «русской», «американской» или «китайской» любви, нужно заметить, что разобщенность идеальной романтической любви и низменной, телесной сексуальности, ставшая чуть ли не обязательной нормой нашей литературы и искусства, сохранилась и в советское время.
«Что такое секс, чувственная страсть для русской женщины и для русского мужчины? Это не есть дар божий, благо, ровное тепло, что обогревает жизнь, то сладостное естественное прекрасное отправление человеческого тела, что постоянно сопутствует зрелому бытию, – чем это является во Франции и где любовники благодарны друг другу за радость, взаимно друг другу приносимую. В России это событие – не будни, но как раз стихийное бедствие, пожар, землетрясение, эпидемия, после которой жить больше нельзя, а остается лишь омут, обрыв, откос, овраг» (Гачев, 1994. С. 25).
Во многих произведениях советской литературы романтическая первая любовь, с характерной для нее рассогласованностью чувственного и нежного влечения, возводится во всеобщую норму.
«Особенности первой любви и характерные для нее робкие, неловкие, застенчивые, инфантильные проявления сопутствуют героям на протяжении всей их последующей жизни. Они любят всегда как в первый раз. Практически любовный опыт у них не накапливается, в этом отношении они всегда юноши и девушки» (Круглова, 2004. С. 178).
Герои культового фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром» все время друг от друга отказываются.
«Они ведут себя так, словно заранее уверены в неудаче. Любимая любовь русских несчастная. В ход идут малейшие зацепки – друзья-подруги, женихи-невесты, летят за окно фотографии и билеты… Но в том и состоит цель их любовной игры, чтобы в секс не ввязаться, избежать его. Оба они боятся осложнить собственную, пусть не совсем счастливую, но стабильную жизнь. В этих поведенческих установках коренится причина их одиночества. Больше всего они страшатся взять на себя ответственность за другого человека…
Милые, симпатичные люди Надя и Женя законсервированы в состоянии детского аутизма. Может ли самостоятельный человек позволить несчастному роману длиться десять лет? – такие подвиги под силу лишь тем, кто из всех чувств предпочитает безграничную эгоистическую жалость к самому себе. Доступные и понятные им отношения – любовь ребенка к родителю, оба героя “живут с мамой”. Такая любовь требует не сексуального партнера, но воспитателя, который будет кашей кормить и нос утирать, – не близости, а беседы, наставления» (Лунина, 1993).
«В самом деле – строитель коммунизма, и вдруг – трахаться? Соски, волоски? Какие-то судорожные движения, запахи, какая-то уж совершенно неуместная сперма? И точно также: возможно ли русскому интеллигенту в живого человека х…м тыкать?» (Лустич, 1994).
Напряжение между «любовью» и «сексуальностью» отражается и в языке. Выражения to make love или faire l’amour («заниматься любовью») редко используются в разговорном языке. Подзаголовок знаменитой книги Алекса Комфорта «Радость любви» «A Cordon Bleu Guide to Lovemaking» (буквально – «Высшее кулинарное руководство, как заниматься любовью»), у нас перевели «Книга о премудростях любви». «Премудрость» – не просто сумма рецептов, куда, что и как совать, о чем фактически рассказывает книга Комфорта, а нечто философски-возвышенное.
«Любовь по-русски» – то, что вы чувствуете, переживаете, а не то, что вы делаете. «Заниматься» можно сексом, а не любовью. С этим мнением согласен даже «эротический писатель» Юз Алешковский:
«Любовь – это любить. Любовь – в действии, в состоянии, в чувстве. Но любовь это не заниматься любовью. Я бы никогда в жизни не употребил это пошлое выражение, заниматься можно только онанизмом. Любовью можно жить. Так же, как красоту – чувствовать» (цит. по: Тимофеева, 1999).
Хотя «язык любви» развивается, эти сдвиги большей частью оцениваются отрицательно. Василий Аксенов писал:
«Советская литература и советский любовный диалог были продуктом поэтики умолчания, во всем была масса подтекстов, ничто не называлось впрямую, и потому каждое слово нагружалось дюжиной смыслов. Человек, находящийся вне контекста, почти ничего не понимал. Разговоры с возлюбленными в шестидесятые и особенно семидесятые годы были страшно насыщенными и очень немногословными – под каждой фразой шевелилась бездна.[9] В девяностые разговор постепенно стал не нужен вовсе», «девяностые годы были годами прямого высказывания – то же самое происходило в литературе; это бывает ярко, но чаще плоско» (Аксенов, 2006).
Самое распространенное современное слово для обозначения полового акта – «трахаться» или «трахать» – начисто лишено эмоциональной нагрузки. Прочие слова являются либо архаическими («соитие» или «совокупление»), либо медицинскими («коитус»), либо не совсем определенными («спать», «состоять в интимных отношениях»), либо откровенно ненормативными, нецензурными, причем они звучат грубее, чем аналогичные английские или французские слова. Я уже не говорю о «сексуальной фене» уголовного сленга.
Появление в СССР сексуально-эротического дискурса уже в 1980-х годах нашло горячих противников, готовых, во имя спасения и сохранения семейных ценностей, осудить не только эротику, но и любовную страсть. Среди них были и видные философы.
«Нередко многие беды в вопросах любви и семьи пытаются объяснить тем, что слишком мало и слишком стыдливо мы говорим о сексуальной стороне жизни. Появляются призывы сбросить всяческие табу и запреты с этих тем. Забывают, что за этими табу и за стыдливостью скрываются отнюдь не невежество и темнота, а глубокие нравственные чувства, разрушающиеся от вторжений образованного цинизма. Есть сокровенное, что прячется от посторонних глаз, что является и должно оставаться тайной. Семья строится не на рациональных лишь основах и половом влечении» (Шердаков, 1988. С. 185).
«Что скрывается за романтическим культом “страсти” – свобода от оков ханжества? Нет! Здесь уместней говорить об отсутствии нравственной воли. В жизни и литературе страсть ныне чаще именуется “сексом”, влюбленные – партнерами. Необязательность в отношениях между мужчиной и женщиной стала делом настолько обычным, что находит даже своих литературных адвокатов. Не свидетельство ли это духовной деградации личности? Несомненно! Мораль не может быть делом моды, а семейные ценности – предметом торга, платой за удовольствия!» (Давыдов, 1988. С. 156).
От обличения сексуальной разнузданности Ю. Н. Давыдов переходит к развенчанию самой любовной страсти, видя в ней, в соответствии с этимологией слова «страсть», прежде всего «страдание», «болезненное состояние души, связанное с нарушением присущей ей меры» (там же. С. 164). Супружеская любовь, считает Давыдов, основывается не на страсти, а на чувстве долга. Для супружеского счастья «нужны настоящие, а не «феминизированные» мужчины, застывшие в позе «радикальной необязательности». Причем они должны иметь не только мужской характер, но и мужской склад мышления, которое не уклоняется от ответственности за результаты однажды принятых решений» (там же. С. 176).
Каков нравственный пафос этих рассуждений? Сведение любви к сексу действительно означает инфляцию не только слов, но и чувств. Но всегда ли личная свобода означает моральную необязательность? Верно ли, что не уклоняться от ответственности может лишь мужчина? И не вытекает ли из этой философии практически, что, однажды сделав ошибку (например, неудачно женившись), человек уже не может развестись, даже если он глубоко несчастен и заражает своим несчастьем окружающих, включая собственных детей?
Постепенно, по мере роста свободы и рефлексивности, россияне научились лучше различать любовь и чувственность и более откровенно говорить о последней. На поставленный во всесоюзной анкете ВЦИОМ в 1992 г. вопрос, допустимо ли заниматься сексом без любви, положительных ответов было мало. С наибольшей готовностью секс без любви принимали узбеки (35 %), затем шли эстонцы (25 %), а замыкали таблицу литовцы и таджики (по 9 %). В Российской Федерации секс без любви признали нормальным 15 %, ненормальным – 57 % опрошенных, причем доля признавших это мужчин в славянском регионе втрое превышала долю женщин. Но любовь – товар дефицитный и трудноопределимый. На вопрос: «Как вам кажется, была ли у вас в жизни настоящая любовь?» – в славянском регионе положительно ответили 53 % мужчин и 49 % женщин, отрицательно – 16 % и 18 %, затруднились ответом 31 % и 33 %. И далеко не у всех «счастливая любовь» совпадала со «счастливым браком».
При более тонких исследованиях и у более молодых респондентов взаимосвязь любви и сексуальности выглядит проблематичнее. При сравнительном исследовании советских и немецких студентов в 1990 г. (в СССР было опрошено 1509 человек) россияне высказали меньше уверенности в посюстороннем существовании «так называемой большой любви», чем их немецкие сверстники, и только 33 % российских студентов (по сравнению с 53 % восточных и 49 % западных немцев) сказали, что они сами ее испытали. Наименее романтичными оказались российские юноши. Секс без любви был для них морально вполне приемлем и фактически широко распространен, они заметно опередили своих немецких сверстников по количеству сексуальных партнеров (Штарке, Лисовский, 1993).
Сексуальные сценарии
За поведенческой статистикой и спорами о соотношении любви и секса фактически стоит вариативность сексуальных сценариев. Интересную попытку классификации советских и постсоветских сексуальных сценариев россиян предприняла Анна Темкина (Темкина, 1999, 2008).
Идеально-типический сценарий, по Темкиной, это устойчивые, повторяющиеся в определенной последовательности способы категоризации сексуальности в повседневности. В чистом виде они нигде не представлены, но их можно обнаружить при изучении индивидуальных сексуальных историй (биографий). Проанализировав 19 женских и 18 мужских сексуальных автобиографий людей, родившихся между серединой 1930-х и серединой 1960-х годов, исследовательница выделила пять основных сценариев: брачно-пронатальный, романтический, коммуникативный, гедонистический и рыночный.
Брачно-пронатальный сценарий (секс как репродукция) предполагает рассказ не столько о сексуальности, сколько о браке. После первой романтической (платонической) влюбленности следует рассказ о первом сексуальном контакте, который обычно происходит с мужем (женой). Основанием для вступления в отношения служит брак, смена партнеров связана с разводом и новым браком. Сексуальные и телесные практики не описываются, сексуальная жизнь выглядит не особенно важной и часто неинтересной.
«Все это было абсолютно рутинно. А сексуальная жизнь меня не очень волновала. Это прикладывалось к отношениям, к браку» (женщина 39 лет).
«Поскольку я не любила своего мужа, то мне всегда хотелось, чтобы он побыстрее отвязался» (женщина 40 лет).
«Брак – это непрерывная монотонная функция… и это очень важно, насколько ты можешь терпеть человека. Если ты его видишь почти каждый день, фактически каждый день, тут мало чего остается» (мужчина 35 лет).
Романтический сценарий (секс – это любовь) – это рассказ прежде всего о чувствах, эмоциональных отношениях, ревности, любви и страсти. Отношения описываются как устойчивые и стабильные, их распад связан с тяжелыми переживаниями. Сексуальные техники описываются редко и рассматриваются как подчиненные.
«Любовь. Она определяет сексуальный успех. Секс – это следствие, инструмент почувствовать любовь. Сексом надо заниматься, когда у тебя есть чувства к этому человеку» (женщина 46 лет).
«Я стремлюсь иметь секс с тем, в кого влюблен» (мужчина 53 лет).
«Жизнь без любви – это прожигание жизни… когда ты кого-то любишь, тебе это стимул для всего» (мужчина 58 лет).
Коммуникативно-партнерский сценарий (секс как дружба) придает особую важность взаимопониманию, духовной близости, общности интересов, куда вписывается и физическая близость. «Мои сексуальные предпочтения складываются в зависимости от моих общих интересов, это – дополнение другим языком того, что (и так) существует» (женщина 32 лет).
«Важны. в первую очередь, человеческие отношения. секс должен быть, конечно, это… сопутствующее, но для меня это не главное» (мужчина 66 лет).
Гедонистический сценарий (секс как удовольствие) ставит во главу угла получаемое от секса удовольствие, которое автономно как от длительности, так и от характера отношений. Собственно говоря, «отношений» может и не быть. Сексуальность – это просто набор телесных практик и телесного опыта, приводящего к удовольствию.
«(В сексе) главное – это получить наслаждение и дать наслаждение другому человеку» (женщина 31 года).
«Жизнь – это удовольствие, надо получать от нее удовольствие. А женщины, это же, вообще, одно из…» (мужчина 42 лет).
Рыночный сценарий (секс как акт купли-продажи), рассматривает сексуальность вполне прозаично, в нем присутствуют «спонсоры», «проститутки» и «содержанки», а главный критерий удовлетворенности – выгодность обмена, причем необязательно взаимная.
«Я расплачивалась сексом. мне приходилось расплачиваться за удобства, которые имею» (женщина 34 лет).
«Был такой договор с ней, что я “спонсирую” ее учебу или же ее жизнь, окажу материальную поддержку. Содержание женщины – это тоже вид проституции» (мужчина 60 лет).
Позже Темкина добавила еще шестой, достижительный сценарий (секс как средство производства гендерной идентичности), выдвигающий на первый план гендерные различия, когда сексуальная активность рассматривается как средство реализации собственной мужской или женской сущности.
Для того чтобы судить о степени социальной репрезентативности того или иного сценария и его гендерных, возрастных, социально-средовых и прочих вариациях, качественный анализ должен быть дополнен количественным. Такими данными мы пока не располагаем. Тем не менее для историко-культурного исследования этот подход имеет большую эвристическую ценность.
Брак и семейные ценности
Вопреки уверениям традиционалистов, что для современной русской культуры «семейные ценности» значительно важнее, чем для западной, долгосрочные тенденции брачно-семейных отношений в России (динамика браков и разводов, рождаемость, гендерные отношения и т. д.) в основном те же, что и в западном мире (Гурко, 2008; Захаров, 2007; Кон, 2009а и др.).
Не выдерживает проверки и мнение, будто «российские» браки чаще «западных» заключаются по любви.
Вопрос о соотношения рациональных и эмоциональных мотивов супружества дебатировался в советской социологии уже в 1960-х годах. Сопоставив мотивы заключения брака со степенью его успешности (то и другое оценивали сами респонденты), З. И. Файнбург пришел к выводу, что браки по любви дают наибольший процент – 43,5 % – неудавшихся; среди браков по расчету доля неудачных составляла 35,2 % а среди браков по «стереотипу», с минимумом романтических ожиданий – только 26,3 % (Файнбург, 1970). Хотя методология этого исследования вызвала критику, социологи дружно писали, что одной любви для успешного брака мало. С. И. Голод даже писал «о предпочтительности духовности как базовой ориентации на брак перед страстью», поскольку «мотивация иного рода, в том числе эмоциональная, чаще приводит к негативным последствиям» (Голод, 1984. С. 122). Впрочем, большой разницы между супругами, вступившими в брак «по любви» или «по общности взглядов и интересов», он не обнаружил. Да и как может человек ретроспективно разграничить мотивы столь ответственного решения? Последующий опыт всегда накладывает отпечаток на интерпретацию прошлого.
Любовь, как бы ни определяли это понятие, не является единственной основой брака. Чтобы понять национальные особенности «стилей любви», в начале 1990-х годов социологи спрашивали американских, японских и русских студентов: «Согласились бы вы вступить в брак с человеком, в которого вы не влюблены, если он обладает всеми остальными желаемыми вами качествами?» Ответить можно было только «да» или «нет». Авторы ожидали, что непременно требовать любви будут лишь индивидуалистически воспитанные американцы, русские и японцы окажутся более прагматичными. Однако выяснилось, что для японцев любовь почти так же важна, как и для американцев, мало кто из них готов вступить в брак без любви. Российские мужчины оказались лишь слегка более прагматичными, чем остальные; жениться без любви готовы 30 % опрошенных. Зато русские женщины преподнесли сюрприз: выйти замуж без любви готовы 41 % опрошенных (Sprecher, Aron, Hatfield et al., 1994)! Исследователи считают, что, отвечая на этот вопрос, российские девушки не обязательно руководствовались меркантильными соображениями, – по общей шкале прагматизма они практически не отличались от своих сверстников-мужчин. Девушки могли думать, что если претендент обладает хорошими человеческими качествами, влюблен, хорошо знаком и т. д., они могут полюбить его позже, в процессе совместной жизни, по старой формуле «стерпится – слюбится». Однако новейшие исследования показывают, что с переходом к рыночной экономике меркантильные соображения при заключении браков («рыночный сценарий») заметно усилились.
Как и на Западе, в России быстро снижается роль зарегистрированного брака. С середины 1990-х годов демографический портрет российской брачности быстро меняется. За десять лет средний возраст жениха увеличился более чем на два года, а невесты – почти на два года. Первое репрезентативное общероссийское демографическое исследование (проект «Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе», далее – РиДМиЖ) показало, что произошло снижение не только возраста сексуального дебюта, но и возраста установления первых партнерских отношений. Если в поколениях, родившихся перед войной и в 1940-е годы, менее 30 % женщин начинали первый партнерский союз к 20-летнему возрасту, то в поколениях, родившихся в начале 1970-х, – почти 50 %. В общем, это закономерный коррелят или следствие снижения возраста сексуального дебюта. Но эти отношения, как правило, остаются неформальными, регистрировать их немодно.
«В молодом возрасте сожительство зачастую носит характер временного союза, основанного исключительно на сексуальном партнерстве, не претендующего на статус полноценной семьи, в которой предполагается рождение детей» (Захаров, 2007. С. 126).
Добрачные сожительства и «пробные браки», разумеется, существовали и раньше, причем эта тенденция усиливалась. По подсчетам С. В. Захарова, в поколениях россиян, родившихся перед войной и формировавших свои семьи в 1950-х годах, не меньше 20 % мужчин и женщин к 30-летнему возрасту начинали свой первый партнерский союз с юридически не оформленных отношений. Однако у поколений, родившихся после 1960 г., распространение неформальных отношений приняло взрывной характер. Сегодня не менее 25 % женщин к 20 годам и не менее 45 % к 25 годам отношений со своим первым партнером не регистрировали. Данные для мужчин подтверждают эту тенденцию: 40–45 % первых союзов – неформальные.
В консервативно-религиозных кругах это вызывает панику и призывы прекратить дальнейшее распространение «незаконных сожительств». Но у молодежи эти призывы не находят сочувствия. Консенсуальные, или, как их часто называют, гражданские браки перестали считаться девиантными и стали привычным вариантом нормы.
Согласно недавнему опросу ФОМ (Незарегистрированные браки, 2008), у 56 % россиян (среди людей в возрасте 18–35 лет – у 71 %) среди знакомых или родственников есть пары, которые проживают совместно и ведут общее хозяйство, но не заключают официального брака. Осуждают таких людей только 18 % россиян, как правило не первой молодости (среди респондентов старше 55 лет доля осуждающих достигает 32 %, а среди молодежи – только 9 %). Пятая часть опрошенных (21 %), напротив, одобряют пары, которые живут вместе без заключения официального брака; а еще 57 % относятся к подобным союзам нейтрально. С расхожим мнением: «когда мужчина и женщина проживают совместно, но не заключают официального брака, это означает, что они недостаточно уверены, что их брак будет удачным», – согласились 42 % опрошенных (и столько же – 41 % – не согласились); но при этом 63 % согласились также и с мнением: «если мужчина и женщина проживают совместно, ведут общее хозяйство, их можно считать мужем и женой, даже если они не заключили официального брака» (не согласились 28 %).
Вопреки опасениям традиционалистов изменение формы брака не означает ни отмирания самого института брака, ни массового перехода россиян к «серийной моногамии». Среднее число «постоянных партнерств» на протяжении жизни у россиян невелико, а продолжительность их супружеской жизни, несмотря на увеличение количества разводов, «длинна, как никогда прежде» (Захаров, 2007). Не сказывается эта трансформация и на рождаемости (вспомним, что говорилось выше о внебрачных зачатиях, которые стимулируют юридическое оформление партнерских отношений). Однако превращение брака в свободное партнерство резко уменьшает возможности административно-бюрократического «регулирования» семейных отношений сверху, тем более что само семейное благополучие, как и все прочие отношения, сегодня все чаще оцениваются не по степени их продолжительности, «стабильности» (нет ничего стабильнее крепостного права!), а по качественным показателям, включая субъективную удовлетворенность всех членов семьи. Традиционная семья этих ценностей не знала и не признавала. Начальникам и урядникам они были явно ни к чему.
Эта «тихая революция» затрагивает и брачную сексуальность, особенно женскую. Публично высказываемые взгляды на этот счет зачастую весьма консервативны. Например, по данным опроса, проведенного в ноябре 1998 – январе 1999 г. в Санкт-Петербурге (700 респондентов) и Туле (400 респондентов), более половины (60 %) питерских мужей считают, что сексуальная инициатива (выбор позиции) в браке принадлежит мужчине (против лишь 2 %). Примерно такой же расклад мнений и среди женщин – 63 % против 4 %. Тем не менее чисто «викторианский» взгляд – «уважающая себя дама не должна шевелить бедрами в постели» – выразили всего 8 % петербургских жен и 5 % их супругов. В Туле в пользу сексуальной активности мужчин высказались почти 80 % мужей и 70 % жен. Хотя возможность женской сексуальной инициативы в браке допускает почти каждая пятая жительница Тулы, 10 из 100 опрошенных женщин целиком отдают ее мужьям. В то же время 40 % туляков признают и приветствуют право жен на проявление собственной сексуальной инициативы (против только 7 %) (Голод, 2004).
Однако особенно доверять этим ответам не следует. Сексуальные сценарии и практики, принятые в молодежной среде, гораздо больше ориентированы на гендерное равенство, причем опыт добрачных отношений неизбежно переносится и на брачную сексуальность. Это создает определенный конфликт ценностей и психологический дискомфорт, долгосрочное партнерство не может не отличаться от краткосрочных отношений.
Острее всего это переживают молодые женщины, сталкивающиеся с конфликтом социально-карьерных и брачно-любовных ожиданий. Большой знаток, любитель и любимец женщин Василий Аксенов говорил:
«Доминирующий тип сегодня – гигантская, рослая, очень длинноногая девушка, все силы которой уходят в основном на поддержание собственного имиджа. Эта девушка так заботится о собственной сексуальности, что времени на секс как таковой у нее уже не остается. Говорить ей не о чем. Как почти все в России, она стремится быстро превратиться в товар. Это же происходит с любым предметом, заботящимся о собственной продаваемости: в нем не остается никакой глубины, многозначности. Он сводится к функции. И современная девушка, увы, в смысле внутреннего содержания мало отличается от книги, которую она иногда прихватывает в супермаркете полистать между делом» (Аксенов, 2006).
Близкое суждение высказал Виктор Ерофеев в эссе «Почему дешевеют русские красавицы?»:
«Модель поведения современной русской девушки складывается из взаимоисключающих понятий. Девушка романтична и прагматична, наивна и расчетлива, целомудренна и похотлива. Мужчина не знает, кого в ней любить. Мужчина любит в женщине тайну, а не моральный переполох. Растущая сексуальная агрессивность потомства тургеневских девушек делает их более доступными, но менее желанными. Конкуренция на женском сексуальном рынке приводит к тому, что девушка страстно играет одну и ту же роль сексуального объекта. Своей одеждой она подчеркивает и выделяет эрогенные зоны. Чем старше она становится, тем с большим отчаянием бьется за реализацию своих желаний. Уже к двадцати трем годам ее начинают посещать первые мысли об упущенной жизни, ее поведение неспокойно, она снимает стрессы выпивкой, подсчитывает и обсуждает с подругами каждый жест внимания к себе, каждый поворот мужской головы в свою сторону. Постепенно она становится циничной, предсказуемой. <…>
На общественной сцене возникает новый тип женщины, которую легко купить за приличные деньги, но которая дешевеет в человеческом измерении. Не обладая моральными ценностями, женщина путается в понятиях, сбивается с толку. Она дорого продается, но дешево покупается. Она по-прежнему мечтает о вечной любви, но в ее ожидании она доступна и взаимозаменяема. Она любит, пока ей интересно. Однако с ней уже неинтересно» (Ерофеев, 2006).
Кому неинтересно? Мнение Ерофеева выражает типично мужскую, хозяйско-покупательскую точку зрения. Женщины по этому поводу замечают, что «при первом же случае Адам всю ответственность свалил на женщину». Когда девушки говорят откровенно, они часто признаются, что вынуждены притворяться такими, какими их хотят видеть мужчины:
«У нас же дикая смесь, это и патриархат такой, и помешанность на внешнем виде, при этом мы безумно самостоятельные. Мы же, мы играем из себя девушек и женщин, инфантильных созданий, большинство, я не знаю практически ни одну русскую женщину, которая является инфантильным созданием» (женщина 24 лет) (Темкина, 2008. С. 344).
Вопрос, кто кого успешнее обманывает – мужчины женщин или женщины мужчин? – однозначного решения не имеет и иметь не может.
Параллельные связи
Заметно меняется отношение россиян к параллельным (внебрачным) связям. Супружеские измены существовали всегда, и на словах их всегда осуждали. При всесоюзном опросе ВЦИОМ в 1992 г. «иметь, помимо мужа (жены), любовника (любовницу)» сочли нормальным, допустимым только 23 %, а ненормальным, недопустимым – 50 % россиян (в других бывших советских республиках доля положительных ответов колебалась от 45 % у узбеков до 14 % у таджиков). В российском опросе ВЦИОМ 1993 г. «людей, которые часто меняют своих сексуальных партнеров», осудили 42 % мужчин и 57 % женщин; нейтральную позицию заняли соответственно 15 % и 9 %. При этом четко выражен двойной стандарт: если неверность мужа строго осуждают 43 % мужчин и 59 % женщин, а оправдывают соответственно 15 % и 7 %, то женскую измену осуждают 62 % мужчин и 60 % женщин, а допускают ее только по 8 % тех и других.
В 1994 г. взгляды населения оказались либеральнее. Внебрачные связи категорически осудили 26 % мужчин и 40 % женщин, тогда как 20 % и 11 % опрошенных не видят в них ничего предосудительного (ответы различаются в зависимости от возраста, образованности и места жительства) (Bodrova, 1996). При международном исследовании сексуальных установок населения 24 стран россияне (было опрошено 1998 человек, из них 64 % – женщины, средний возраст 41 год) опередили всех остальных по готовности принять и оправдать внебрачные связи; их категорически осудили только 36 % опрошенных, а 17 % признали допустимыми при всех условиях (Widmer, Treas, Newcomb, 1998). Среди опрошенных в 1999 г. финнов, эстонцев и петербуржцев временную супружескую неверность сочли допустимой 51 % питерских мужчин и только 20 % финнов и эстонцев; наличие реальных «параллельных связей» признали почти половина женатых питерцев и только треть финнов и эстонцев (Haavio-Mannila, Kontula, 2003).
Как и прочие сдвиги, рост терпимости к параллельным связям начался еще в советские времена. Их моральной легитимации способствовали и осложненная советскими бытовыми условиями брачная рутина, и распространение «романтических дискурсов», и представление о «естественности» сексуальных потребностей (Темкина, 2008). Сравнение двух сходных выборок молодых специалистов, по 250 человек в каждой, с интервалом в 20 лет (1969 и 1989 гг.) показало не только рост терпимости к внебрачным связям, но и увеличение их количества. Доля женщин, признавших, что они имели внебрачные связи, выросла с одной трети в 1969-м до половины в 1989 г. Среди женатых мужчин в 1969 г. наличие внебрачных связей признали меньше половины, а в 1989 г. – свыше трех четвертей (Голод, 1996. С. 90–92. Ср. Boss, Gurko, 1994). У опрошенных московскими венерологами (Лосева, Бобкова, 1999) здоровых людей наличие внебрачных связей признали 55,5 % мужчин и 25,5 % женщин; мужья начали изменять уже в первые три года супружества, а жены – на четвертом-пятом году. По количеству внебрачных связей неверные мужья делятся на три примерно равные группы, из которых первая имеет одну-двух, вторая – от трех до пяти и третья – шестерых и больше любовниц. Неверные жены более умеренны: четыре пятых из них имеют одного-двух и только 8 % – от трех до пяти любовников. Хотя наличие внебрачных связей в какой-то мере зависит от общей удовлетворенности браком, оно не обязательно вытекает из сексуальной неудовлетворенности: 49 % мужей и 21 % жен, браки которых, по их самооценке, были вполне удовлетворительны, тем не менее имели внебрачные связи. О том же говорят и данные С. И. Голода: даже в самых благополучных браках четверть жен имели внебрачные связи, в неудовлетворительных же браках их доля повышается до двух третей. Чаще всего параллельные связи или романы оправдывают сексуальной неудовлетворенностью в браке:
«О семейном сексе вспоминать грустно и обидно. Теперь ясно вижу, что от полового акта какое-то удовольствие получал только я, а жены только исполняли свой супружеский долг» (мужчина 64 лет).
«А говорить, что это плохо? Ну, тут даже в таких категориях нельзя выражаться, потому что тут никто ни прав, ни виноват, влюбился человек, ну что поделаешь…» (женщина 34 лет).
«Через пять лет после нашего замужества. встретила человека, в которого страстно влюбилась. Человека уже достаточно опытного. Он был ровесником моего мужа, но он в своей жизни перебрал, наверное, много женщин и прекрасно понимал, как строятся отношения. Это была настоящая любовь, страсть. И он был в этой страсти ненасытен. И я поняла что [это] такое» (женщина 46 лет).
«Жена есть жена. Она не позволяла фантазировать. ничего особенного, все это было деревенским образом. А с ней (с любовницей) каждый день все новое. Если человек просто исполняет свои обязанности, то это житье плохое. А когда человек горит и отдает себя всей душой, тогда жизнь приятна. если остыли друг к другу, то надо иметь того, кто тебе мог бы помочь в жизни…» (мужчина 63 лет) (Темкина, 2008).
Россия и Европа
Итак, что же мы узнали?
Несмотря на фрагментарность и недостаточность научных данных, кажется бесспорным, что в 1970–1990 гг. в России произошли радикальные сдвиги, аналогичные западной сексуальной революции. В советское время она происходила «под ковром», а в 1990-е годы стала открытой. Направление этой революции в основном то же, что и на Западе. Это:
– снижение возраста сексуального дебюта;
– эмансипация сексуального поведения от брачного и репродуктивного;
– реабилитация сексуального удовольствия;
– социальное и моральное принятие добрачной сексуальности;
– ослабление «двойного стандарта»;
– признание сексуальной удовлетворенности одним из главных факторов удовлетворенности браком и его прочности;
– ресексуализация женщин, резкое уменьшение поведенческих и мотивационных различий между мужчинами и женщинами в возрасте сексуального дебюта, числе сексуальных партнеров, проявлении сексуальной инициативы, отношении к эротике и т. д.;
– сужение сферы запретного в культуре и рост общественного интереса к эротике;
– плюрализация сексуальных сценариев;
– рост терпимости к необычным, вариантным и девиантным формам сексуальности, особенно гомосексуальности;
– увеличение разрыва между поколениями в сексуальных установках, ценностях и поведении.
Но хотя общее направление и главные тенденции развития российской сексуальной культуры во второй половине XX в. – те же, что и на Западе, между ними есть существенные различия, подмеченные Анной Роткирх (Роткирх, 2002).
Во-первых, в России эти процессы происходили со значительным отставанием во времени. При сравнении Петербурга и Финляндии разница составляет в среднем 10–15 лет. Например, у финских женщин значительное увеличение числа сексуальных партнеров приходится на когорту 1946–1950 гг. рождения, а у ленинградок – на поколение 1956–1960 гг. Разница в наличии опыта мастурбации и орального секса между финнами и петербуржцами составляет около 15 лет. По целому ряду параметров сексуальное поведение и установки петербуржцев 1996 г. были больше похожи на финскую сексуальную культуру 1971-го, нежели 1992 года.
Во-вторых, в российской и в европейской (например, финляндской) сексуальной революции наблюдается разное соотношение поведенческих и идеологических, дискурсивных компонентов. В демократической Финляндии, как и вообще на Западе, сдвигам в сексуальном поведении уже в 1960-е годы предшествовали публичные споры и дискуссии, так что «публичная идеология сексуальности изменилась раньше, чем сексуальная практика» (Роткирх, 2002. С. 171). В авторитарном Советском Союзе, наоборот, сначала произошли поведенческие сдвиги «под ковром» и только десять лет спустя, с появлением гласности, последовало их публичное признание. В конце 1970-х годов многие россияне жили так, как если бы сексуальная революция уже произошла, но ее артикуляция, прежде всего – публичная (в средствах массовой информации), а отчасти и приватная (между сексуальными партнерами) началась позже. «Сексуальные практики изменились значительно раньше, чем публичная идеология сексуальности, которая изменяется только сейчас» (там же).
В-третьих, в России гораздо более живуч, чем на Западе, двойной стандарт и связанные с ним идеологические и поведенческие различия. Хотя тенденция к выравниванию гендерных различий в сфере сексуальных ценностей и поведения существует и в России, она выражена здесь значительно слабее, чем на Западе, особенно по сравнению со Скандинавскими странами (Haavio-Mannila, Kontula, 2003). Почти по всем нормативным установкам (возраст сексуального дебюта, добрачные и внебрачные связи, число партнеров, проявление инициативы в сексуальных отношениях и т. п.) россияне исповедуют двойной стандарт, и соответствующие различия проявляются в их сексуальном поведении. По всем этим вопросам молодежь либеральнее старших поколений, тем не менее многие женщины искренне принимают традиционные – мужские! – правила сексуальной игры, считая их «естественными» законами природы или Бога, а другие вынуждены притворяться.
Характерный пример – так называемое притворное сопротивление, когда женщина хочет вступить в сексуальную связь, но не смеет в этом признаться. Такое поведение, в основе которого лежат очень древние нормы, бытует практически везде, но в России, где традиционные гендерные стереотипы сильнее, оно встречается чаще, чем на Западе. На вопрос, случалось им когда-нибудь сказать «нет», «хотя они сами намеревались и хотели вступить в сексуальные отношения», утвердительно ответили 59 % опрошенных студенток Владимирского политехнического института – по сравнению с 38 % американок и 37 % японок; при этом 30 % россиянок поступали так дважды или трижды, а 12 % – больше четырех раз (Sprecher, Hatfield, Cortese, et al., 1994).
Есть старый советский анекдот:
– Какая разница между девушкой и дипломатом?
– Если дипломат говорит «да», это значит «может быть», если он говорит «может быть» – это значит «нет», если он говорит «нет», это не дипломат. Если девушка говорит «нет», это значит «может быть», если она говорит «может быть», это значит «да», если она говорит «да» – это не девушка.
Этот анекдот справедлив и верен и сегодня. Но если применить к двойному стандарту общую логику развития российской сексуальной культуры – сначала изменяется поведение, и только много времени спустя это начинают признавать, – можно предположить, что «ненормативное» сексуальное поведение уже сейчас распространено среди российских женщин гораздо больше, чем они это признают, и это тайное скоро станет явным.
Почему российская сексуальная культура развивается в том же направлении, что и западная, – вопрос риторический: в основе этих изменений лежат общие глобальные процессы. Но чем объясняется специфика их протекания? Интересную попытку ответить на вопрос, почему сексуальный либерализм и гендерное равенство не идут рука об руку, предприняла Анна Роткирх (Rotkirch, 2004).
По мнению Роткирх, либерализм (в том числе сексуальный) и гендерное равенство взаимосвязанные, но автономные процессы.
В социально-экономическом плане западная сексуальная революция 1960–1970-х гг. совпала с общим расширением прав женщин (распространение контрацепции, права на аборт, расширение политических и экономических прав, вторая волна феминизма), наличием высокой вертикальной социальной мобильности (новые социальные группы поднимаются наверх) и общим повышением общественного благосостояния. Сексуальная революция в России (1980–1990 гг.) совпала с отсутствием заметных изменений в правах женщин, отсутствием общей вертикальной мобильности, умеренным ростом или даже полным отсутствием роста общественного благосостояния (точнее было бы назвать это разорением и обнищанием большинства населения страны. – И. К.) и с драматической социальной поляризацией. Отсюда и крайне болезненное протекание и непоследовательность сексуальной либерализации, особенно в том, что касается женщин (фактическое уменьшение женских прав, рост проституции, коммерциализация секса и т. д.).
С феминистской точки зрения, «сексуальное освобождение» в России происходит фактически по мужской программе (male agenda) – сексуальная свобода сводится к праву сказать «нет», выросшие социальные ожидания остаются неосуществленными, а наиболее популярным из выделенных Анной Темкиной сексуальных сценариев становится рыночный, когда мужчина выступает в роли спонсора, а женщина – в роли получателя и содержанки.
Наконец, с точки зрения эволюции структуры семьи, после 1917 г. Россия, по мнению Роткирх, совершила прыжок из одной крайности в другую – от большой патрилинейной и патриархальной семьи к позднесоветской малой семье с одним ребенком, в которой патриархальное мировоззрение («муж – глава семьи») сочетается с тем, что контроль за семейной экономикой и репродукцией фактически принадлежит женщине. В XXI в., считает Роткирх, российская семья развивается у разных классов в разных направлениях. Для высшего класса характерно возвращение к патрилинейной и патриархальной системе, с мужчиной в роли главного кормильца. Средний класс продолжает советскую структуру с двумя добытчиками, причем женщина имеет большое влияние на все семейные решения. В низших классах происходит маргинализация мужчин, вытеснение их на вспомогательные позиции, тогда как главную ответственность за семью принимает на себя женщина.
Некоторые суждения Роткирх кажутся спорными. Вследствие крайней поляризации постсоветского общества обсуждать динамику общественного благосостояния и вертикальной мобильности вообще, без учета положения конкретных социальных слоев и групп, вряд ли возможно. Поскольку социальная стратификация российского общества находится в процесс становления, четко сформулировать тенденции развития структуры семьи и семейного климата у разных классов тем более трудно. В сфере сексуальных отношений и ценностей многое зависит не столько от социально-структурных, сколько от культурно-символических факторов. Тем не менее эти идеи представляются весьма интересными. Из них вытекает, что внутренние противоречия российской сексуальной революции, вплоть до разнонаправленности ее векторов, не случайны и не могли не привести к большим социальным издержкам и появлению сильных попятных, консервативных движений.