ить тут надо за все: за право охоты, за выстрел, за трофей (рога, например), за мясо, если пожелал взять. Рассказывают, один охотник из ФРГ так вошел в раж, что с одной вышки уложил сорок два (!) кабана. В другом случае при одном загоне подняли без малого две тысячи фазанов.
Алкоголь и в Венгрии — тоже проблема. Говорят, неизбежны какие-то меры. Пока что крупно рискует шофер, севший за руль нетрезвым. Штраф отрезвляющий — пять тысяч форинтов. (Без малого триста рубликов!) Кроме того, лишение водительских прав.
Шофер нашей «волги» Бела Шимонка подтянут и аккуратен. Скорость не превысит ни на один километр — таков характер. Но есть и причины особые для такой пунктуальности.
Моторное топливо Венгрия импортирует. И оно дорого. Чтобы бензин экономить, в 1984 году тут решились на эксперимент: шоферам государственного транспорта давать на бензин не талоны, а деньги. Определили средний, оптимальный расход горючего. Сжег лишнее — доплати, сэкономил — деньги в твоем кармане. Об этом у нас писали. И вот представился случай выяснить: привилось?
— Еще как! — улыбается Бела. — Аккуратнее стали ездить — большая скорость пожирает бензин. Экономия топлива по стране весьма ощутимая. Перестал налево идти бензин. И каждый следит за машиной — хорошо отрегулированная машина меньше съедает горючки, меньше загрязняет среду. А награда за все — вот она, у меня в кармане. Каждые пятьсот километров дают мне сто пятьдесят — двести форинтов автоматических премиальных.
Легковые автомобили Венгрия не выпускает. Все покупные — от «запорожца» до «мерседеса». На дорогах венгры дисциплинированны, предупредительны, вежливы. Нет честолюбивых обгонов. С готовностью потеснятся, если видят: ты в затруднении. Указательный палец в воспитательных целях к виску не подносят. Уважение к пешеходу: притормозят, давая ему пройти. И даже очень большого разиню ругнут лишь мысленно. Кодекс вежливости исповедуется без принуждения. И готовы перенять все достойное подражания. В машине я записал такой анекдот: «Окрестности Парижа. Воскресный вечер. Поток машин из-за города. У красного светофора немолодая дама положила голову на руль и на мгновение задремала. Красный глаз светофора потух. Зажегся зеленый. Машины тронулись с места. Поднимая брови, все объезжают стоящий автомобиль. Выяснить ситуацию пробирается сквозь поток полицейский. Заглянув в машину, он улыбнулся, тронул плечо задремавшей: «Мадам, зеленее не будет!»»
Без происшествий и приключений проехал я по Венгрии две тысячи километров. Это было хорошее путешествие — с остановками, где пожелалось, с хождением пешком, с беседами, интересными и откровенными.
Село
У встречного старика в Эбэше я спросил: кто в селе самый уважаемый человек? Старик серьезно отнесся к вопросу, приставил к забору велосипед, на котором вез доски, вытер тряпицей вспотевшее медного цвета лицо: «Я думаю, что Янош Портере, наш председатель…» Мы разыскали Яноша Портере и сказали, какими путями пришли к нему на порог. Янош понимающе улыбнулся, извинился, что не может побеседовать с нами сразу: «Спешу в родное село — у матери день рождения. Но завтра прямо с утра я — ваш».
В селах Венгрии поднимаются очень рано. В семь часов мы застали председателя сельсовета за поливкой огорода…
Есть люди, с которыми сходишься сразу, с первых же слов испытываешь к ним симпатию и расстаешься с чувством, что приобрел друга. Я рассказал Яношу о своих журналистских заботах, сказал, что ищу человека, который помог бы мне разобраться в том, что видел и что увижу:
— Начать хотел бы с вопроса о вашей жизни.
— Ну что же, — сказал председатель. — Янош Портере — это значит «Янош, трущий порох». Кого-то из предков так нарекли. Отец же мой — пахарь, и я свою жизнь начинал пахарем.
С шести лет Янош водил бороздой коров. Отец, ходивший за плугом, утешал мальчика: «Корова наступила на ногу… Ну и ты ей наступи».
— На четверых детей были одни сапоги… Отец хотел, чтобы я учился. От деревни до Дебрецена было сорок километров. Каждый день туда и обратно. На занятия в институт ходил босиком. Кто знает такую бедность, всегда поймет бедняка…
В Эбэш Янош Портере явился учителем. Тогда это был хутор.
— Я справил себе сапоги. Но грязь была тут такая, что временами заливалась за голенища. Сейчас в Эбэше тысяча сто дворов, асфальт, тротуары, телефонные будки, киоск с мороженым. Разбросанные в полях хуторки соединились в большое село. Живем, может быть, и не слишком богато, но и не бедно. Не бедно! С радостью думаю: в переменах есть и моя маленькая заслуга.
Фигура председателя в венгерском селе — фигура значительная. Это должен быть человек грамотный в деревенских делах, справедливый, мудрый, потому что каждый день приходится решать кучу самых разных житейских проблем, маленьких и больших. Идут к председателю, как ходили когда-то на исповедь. И всякому нужен мудрый совет, участие, помощь. Когда Яноша захотели назвать председателем, не обошлось без сомнений — учитель… Но учитель Янош Портере умел пахать, косить, ухаживать за скотиной, его огород возле дома был образцом, не было в сельской жизни дела ему непонятного, чуждого его сердцу. Не ошиблись селяне. И недавно в четвертый раз избрали Яноша председателем. Дело избрания — демократическое, баллотируются непременно два человека. В последний раз «конкурентом» Яноша был его друг, агроном Аттил Агои. «Я победил примерно со счетом 5:3. И это значит: не все болели за старого председателя. Жизнь… На весь мир не будешь мил», — улыбается Янош.
Мы идем с ним по Эбэшу. Каждый житель Яноша знает в лицо. С одними он только здоровается, с другими тут же возле калитки решает несложный вопрос, третьих по делу просит зайти в сельсовет. К нему обращение такое: «Товарищ председатель», «Янош». Школьницы в синих фартучках окликают: «Здравствуйте, дядя Яни!»
— Дедушка Лаош, клен-то опять желтеет, — окликает Янош старика, сидящего в саду на скамейке.
— Не знаю, Янош, — отзывается старичок, — поливаем как все. Должно быть, в земле какое-то нездоровье.
— Да, наверное, в земле, — соглашается Янош. — Надо будет проверить.
Председатель по ходу рассказывает мне, в каком году и как строились в селе поликлиника, школа, дом престарелых, стоматологический кабинет, магазин оптики, Дом культуры, библиотека, когда проводился водопровод, клались тротуары, разбивались газоны.
Село Эбэш, как, впрочем, и многие села в республике, с лица похоже на городок. И, лишь заглянув в любой из дворов, видишь — село: хрюкают поросята (а то и сразу целая сотня!), бродят куры, индюшки, цесарки. Копенки сена, кукуруза в решетчатых закромах… В селе на тысячу сто дворов шестьсот автомобилей. Но видишь чаще всего велосипедистов: едут на велосипедах с поля, какую-то тяжесть везет на колесах старик, старушка в широченной новенькой юбке, в старинном чепце поехала не иначе как в гости, «гарцуют» на велосипедах мальчишки…
Здание сельсовета очень опрятно, приветливо, на окнах цветы, занавески. И нет казенной унылости, свойственной учреждениям на всех широтах без исключения. Я говорю об этом Яношу. «Ну как же мог бы я говорить о порядке с односельчанами, если бы сам сельсовет не служил им примером. И потом не в церкви, а в сельсовете у нас в Эбэше сочетаются браком. Моя забота: люди в этот важный жизненный час должны видеть на окнах не дохлых мух, а цветы».
В кабинете Яноша — портрет Ленина. Ильич смотрит внимательно, настороженно. «Иногда мне кажется: этот взгляд направлен прямо в душу, — говорит Янош. — Признаюсь, высший судья для меня — этот взгляд».
Часов семь с небольшим перерывом говорили мы с председателем о сельских делах. О том, как получали крестьяне землю. О том, как негладко, с ошибками и перегибами шло вначале обобществление земли. О том, как наконец коллективное производство показало свои возможности, как люди крепко стали на ноги, как не стало в Эбэше «ни очень богатых людей, ни бедных». Не менее сотни вопросов задал я Яношу о нынешней жизни людей. Как женятся, как умирают? Что в жизни ценят, какие традиции берегут, а что безвозвратно уходит? Как относятся к старикам? На какие деньги строят дома? Велико ли самообложение налогом? Каковы коммунальные нужды села? Нет ли в воде, которую пьют, нитратов, уносимых с полей? Каковы отношения кооператива и сельсовета? Велика ли зарплата у председателя? Какие знаменитые люди вышли из Эбэша?
От Яноша я узнал (и он ни разу не заглянул в бумаги), сколько какого скота и птицы в селе — кооперативного и частного. Каков средний доход селян, как живется пенсионерам, как обстоят дела с алкоголем часто ли и куда уезжают на отдых из Эбэша, в город или из города движется молодежь, сколько надо заплатить за участок при постройке нового дома, какой язык, кроме венгерского, учат в школе, рано ли женятся, много ли в семьях детей, сколько лет старейшему человеку в селе, какие фильмы крутят в Доме культуры, что знают тут о боях, которые шли осенью 1944 года, каковы жирность молока у коров, название распространенного сорта яблок, как убирают свиной навоз со дворов и почему сам Янош в личном хозяйстве разводит не свиней, а гусей.
На все вопросы председатель ответил охотно и откровенно. Нет смысла приводить тут весь разговор. Но две-три цифры привести все же стоит. Они показывают: Эбэш твердо стоит на земле. За последние пять лет тут построено сто восемьдесят два новых дома и сыграно сто семьдесят девять свадеб. Разводов за это время — семнадцать…
Среди событий грустных Янош назвал мне недавнюю смерть старика Дьюлы Бакоци — повесился. Старик был стойким единоличником.
— Помню, уговаривал его вступить в кооператив. «Нет, Янош, — всегда отвечал, — я сам себе голова».
Таких в Эбэше к прошлому году оставалось двенадцать. И вот как окончился путь человека. Старик не мог уже сам обрабатывать землю. Сдал в аренду с условием: урожай пополам. Арендатор оказался человеком ленивым и нерадивым. Когда осенью Дьюла Бакоци взглянул на урожай, то сказал: «И это на моем поле?!»