Поначалу, занимаясь проблемами развивающейся в стране уже полвека парламентской политической жизни (правительство опасалось роста левой угрозы; едва зародившаяся коммунистическая партия в 1924 г. подверглась таким суровым репрессиям, что ей пришлось самораспуститься), ведя игру со своим двором, с военными, с западными державами (Великобританией и США), навязавшими Японии ограничение морских вооружений, Хирохито склонялся, скорее, к примирительной линии поведения. Но он недооценил раздражение, царившее в военных кругах (во флоте и в Квантунской армии, рвавшейся в Китай), которым противостояло правительство. Это ослабляло авторитет Хирохито, хотя он всей душой был с военными. Император недооценил также общую милитаризацию настроений; начиная с 1925 г. все школьники посещали занятия по военной подготовке{141}.
Кризис 1929 г. дал военным кругам Японии возможность удовлетворить свои аппетиты: с одной стороны, крах рынка шелка вызвал панику, быстро перекинувшуюся на другие рынки, с другой стороны, американская дипломатия оказалась парализованной.
Когда произошел «маньчжурский инцидент» 1931 г., как тогда говорили — провокация, призванная оправдать захват этой провинции начиная с Кореи, Хирохито, узнав о нем, сначала дал понять, что «в будущем армии следует быть осторожнее», затем — что он поддержит ее, «если операции увенчаются успехом», и, наконец, что продолжать наступление следует не далее Великой китайской стены{142}. Последний приказ, несомненно, был связан с возможной реакцией СССР и США.
Убежденный доводами Мацуоки и принца Коноэ о необходимости контролировать Маньчжурию, дабы обеспечить выживание и развитие японской экономики, Хирохито счел неблагоразумным препятствовать далее росту милитаризма. Осуждение Лигой Наций, а потом исключение Японии из этой организации подвигли его к сближению с националистами всех мастей, заявлявших о призвании Японии к господству в Азии.
Вместе с тем он параллельно ставил препоны любым политическим шагам, которые могли бы привести к разрыву с англичанами и американцами. Это вызывало сильное недовольство военно-морского флота, вынужденного ограничиваться защитой территориальных вод Японии. Другие же вооруженные силы сделали вывод, что на континенте, где завоеванная Маньчжурия превратилась в государство-сателлит Маньчжоу-го (в 1932 г.), у них развязаны руки. В 1937–1938 гг. японские войска совершили второе нападение на Китай, намереваясь захватить Пекин и завоевать китайские моря; Хирохито одобрил абсолютно все инициативы военных, включая разграбление Нанкина и сопровождавшие его зверства[18], а также торпедирование американского судна «Панай», стоявшего на реке Янцзы. Премьер-министр Японии принц Коноэ передал Вашингтону свои извинения и материальную компенсацию за «ошибку». Император хранил молчание. Газета «Лос-Анджелес таймс» спрашивала, кто же реально правит Японией — микадо или армия (последняя гипотеза и стала впоследствии американским кредо).
Трудно было выяснить, замешан ли в событиях сам Хирохито. Инцидент с «Панаем» представлял собой своего рода тест. Стреляя в американское судно в декабре 1937 г., японские офицеры хотели дать понять представителям Запада, что их отныне не ждут в Китае с распростертыми объятиями. Однако все виновники инцидента имели связь с антилиберальным заговором, львиная доля участников которого в 1936 г. оказалась в тюрьме. Император отказал в ходатайстве об их освобождении: «Они — позор для Японии». Армия, тем не менее, собрала под свое крыло сочувствующих заговорщикам и отправила их в Китай, где один из их наставников, Хасимото, и подготовил эту антизападную акцию.
После выражения сожалений и прочих дипломатических церемоний Рузвельт пожелал непосредственно обратиться к микадо, велев передать ему послание, след которого остался в американских архивах. Но это послание таинственным образом исчезло. Очевидно, в Японии его перехватили военные, а правительство не сумело им помешать. Текст его гласил: «Армия и флот — дети и верные слуги императора — находясь у него в подчинении, делают все, что им вздумается, совершая зверства, которых император наверняка не мог желать или санкционировать»{143}.
Принц Коноэ в 1937–1938 гг. не единожды уворачивался от мирных переговоров с Чан Кайши, предпочитая войти в контакт с его соперником Ван Цзинвэем, возглавлявшим в Нанкине марионеточное правительство и выпустившим «Манифест о Новом порядке в восточной Азии», одобренный Хирохито[19]. Согласно манифесту, Китаю надлежало установить дружественные отношения с Японией и признать Маньчжоу-го, присоединяясь к нему в борьбе с коммунизмом (что подразумевало право Японии оставить свои войска внутри Китая). Наконец, предполагалось экономическое сотрудничество между двумя странами, которое позволило бы Японии эксплуатировать ресурсы Северного Китая и Внутренней Монголии.
Такая программа означала, что Япония вбивает между Ваном и Чаном клин — новое коллаборационистское правительство, управляющее провинциями, которые будут контролировать японцы, начиная с оккупированных.
Перед лицом коммунистической угрозы Япония подписала с Германией в 1936 г. Антикоминтерновский пакт — для подстраховки на случай возможной агрессии СССР. Но японское руководство не желало идти дальше на континенте. После неожиданного разгрома своих войск советской армией в приграничных боях на реке Халхин-Гол в 1939 г. японцы стали бояться, что англосаксы от них отвернутся. «Инцидент» на Халхин-Голе стоил микадо целой дивизии. Император, однако, не наказал виновных, то есть военных, зато строго осудил министров, не сумевших предвидеть, что Соединенные Штаты не возобновят торговые соглашения, обеспечивавшие снабжение Японии нефтью и различной металлургической продукцией (в частности, металлоломом). Но ведь именно из-за японской агрессии в Китае Рузвельт не захотел возобновлять эти договоры (в начале 1939 г.).
Заключение советско-германского пакта показалось Хирохито ударом по Антикоминтерновскому пакту. В приступе гнева он отправил в отставку кабинет Хиранумы, так же как до этого позволил Коноэ уйти самому ввиду неспособности добиться победоносного завершения военных операций в Китае.
Таким образом, вне зависимости от причин и характера поражений и разочарований кара всегда постигала только министров и никогда — военачальников.
Приоритетной целью японской политики в те годы являлась попытка претворения в жизнь некоего азиатского подобия доктрины Монро, предполагавшего, как минимум, что Япония может действовать в Китае как заблагорассудится. Но усиление СССР и Германии, а также растущее влияние США на устремления Японии вынуждали последнюю выйти из заданных рамок и участвовать в мировой политике. Вторым политическим ориентиром оставалось желание императора не допустить чрезмерного ухудшения отношений с американцами{144}.
Военные настаивали на альянсе с Германией несмотря ни на что; император соглашался на него лишь в том случае, если он понадобится, чтобы противостоять Советскому Союзу. При любом раскладе, полагал он, прежде всего необходимо урегулировать китайский вопрос. Однако происходившее на Западе — уничтожение Франции, Нидерландов, изоляция Великобритании в 1940 г. — открывало невиданные перспективы: у Японии появилась возможность заполучить голландскую Ост-Индию, Индокитай, Сингапур…
Следовало ли теперь отказаться от проводимой до сих пор политики и поддаться искушению завоевать южные моря? Это означало порвать с Великобританией и США, лишить всесильную сухопутную армию ее «священной» войны в Китае, зато на флоте наступило бы ликование…
Вторая дилемма Хирохито как раз и заключалась в том, какие последствия во внутренней политике будет иметь изменение баланса влияния армии и флота. Разве не стоило взвесить их не менее тщательно, чем преимущества и риски любого его выбора?
Вырисовывались три более-менее противоречившие друг другу позиции. Одна фракция, связанная с Антикоминтерновским пактом, а затем с трехсторонним альянсом, сложившимся летом 1940 г., желала эффективного объединения, которое позволило бы выжать как можно больше из побед Германии. Армия ее поддерживала, особенно с тех пор, как Гитлер, вначале пославший немецких военных советников к Чан Кайши для борьбы с коммунистами Мао Цзэдуна, в конце концов, поставил на Японию, а не на Китай. Но клятвопреступление, которое представлял собой советско-германский пакт, заключенный без консультаций с Токио, значительно ослабило эту фракцию. Микадо разделял ее взгляды лишь в том, что касалось необходимости для Японии щита против СССР, — вот вторая позиция. И, наконец, еще одна фракция выступала за отказ от любой политики, грозящей оттолкнуть от Японии США, контролировавшие 36% японского импорта, на три четверти нефтяного. С ее точки зрения, следовало воспользоваться той пустотой, которая образовалась в результате поражения Франции, Нидерландов и неспособности Великобритании обеспечить свое присутствие в Восточной Индии, и обеспечить господство Японии на богатых природными ископаемыми теплых морях, чередуя методы запугивания, ограниченного силового воздействия и переговоров. Хирохито долго придерживался такого же мнения, желая экспансии без всякого риска{145}. Но вояки на флоте и в сухопутной армии думали, что время работает против Японии и надо опередить американскую интервенцию, неизбежную в любом случае.
Как Гитлер считал необходимым покорить СССР (на что, по его мнению, хватило бы трех месяцев), дабы завладеть материальной базой и природными богатствами, которые позволят затем победить Великобританию, так и большинство японских руководителей доказывало Хирохито, что нужно ударить по Соединенным Штатам, чтобы нейтрализовать их, прежде чем они будут готовы к войне. Тогда США согласятся на переговоры, и Япония сможет повернуть против СССР. Хирохито прислушался к их аргументации.