АЛЬЯНСЫ И МЕЗАЛЬЯНСЫ(1940–1945)
В какой мере личные отношения, прямые контакты между руководителями влияли на процесс принятия ими решений, отчасти определяя ход войны? И как смотрели эти руководители на своих партнеров и союзников? Встречи и конференции представляют собой наилучшую площадку для более глубокого изучения их поведения. Но этому могут способствовать также и другие компоненты. В частности, личная жизнь лидеров, их внутрисемейные отношения, особенно если говорить о связях между Муссолини и Гитлером.
МУССОЛИНИ И ГИТЛЕР: ОТ ДРУЖБЫ ДО ЗАВИСИМОСТИ
Позор или отречение
Муссолини вступил в войну с большой неохотой. В июне 1940 г. его армия не была к ней готова, но «он не хотел быть клятвопреступником». На море итальянскому флоту приходилось действовать вслепую: из-за отсутствия радаров корабли не могли прокладывать курс ни ночью, ни в тумане; флот терпел поражение за поражением, поскольку авиация всегда приходила ему на помощь с опозданием. В конце 1940 — начале 1941 г. вооруженные силы дуче знали только потери, в частности в Греции, где лучшие военные части — «Тосканские волки» — были разбиты наголову. В Киренаике дела обстояли точно так же: вышедшая из строя амуниция, плохо подготовленные к сражению подразделения, даже если они численно превосходили противника, как при Сиди-Баррани в Египте, где 30 тыс. англичан взяли в плен 100 тыс. итальянцев. В Бардии и Тобруке итальянцы проиграли, несмотря на то что имели больше пушек, чем противник. В Эфиопии им тоже не повезло. Негус вернулся из изгнания, воспламеняя боевым духом своих солдат; британцы поддерживали его из Кении, «Сражающаяся Франция» из Сомали. А вскоре войска дуче перестали получать продовольствие, поскольку дорога через Суэцкий канал была перекрыта. В июле 1941 г. Амадей Савойский капитулировал. В Дебра-Таборе 4 тыс. оборонявшихся за два месяца потеряли двух человек убитыми и четырех ранеными; итальянцы сдались англичанам со всеми военными почестями…
«У меня не хватит крови, чтобы краснеть от стыда», — говорил дуче своему зятю Чиано перед встречей с фюрером. «Как же так?! — вопрошал он. — Побежденная Франция сохранила свою империю, а мы — хозяева Европы — ее потеряли!» Потеря Эфиопии была позорнее всего остального, ибо именно ее завоевание принесло итальянскому фашизму триумфальную славу.
Вместе с тем, когда Муссолини встретился с Гитлером в Зальцбурге в апреле 1942 г., его снова заворожила, «опьянила» уверенность фюрера, растрогала тактичность, которую проявил гость, зная обо всех бедах Италии. Дуче подпал под влияние Гитлера, хотя его презрение к фюреру и его былые и настоящие обиды никуда не делись. Муссолини частично присвоил славу своего союзника и компаньона, называвшего себя его учеником. Он полагал, что вправе считаться крестным отцом гитлеровских успехов — разве они не достигались изначально под эгидой фашизма, под знаменами дуче?
Но, едва фюрер уехал, Муссолини снова начал переживать те унижения, которые ему навязывал его «друг», с тех пор как признал дуче императором Эфиопии.
После отступления Муссолини во время аншлюса Австрии произошла оккупация Праги, о которой фюрер его не предупредил. Затем, заключив Стальной пакт, фюрер также не предуведомил Муссолини о заключении советско-германского пакта, как, впрочем, и о своем демарше перед британцами, когда он предложил им заключить с ним союз 25 августа 1939 г.
Дважды — перед конференцией в Зальцбурге и перед встречей на Бреннере — Гитлер как бы срочно «вызывал» дуче. Затем, завоевывая Грецию, немцы делали вид, словно защищают греков от итальянской интервенции, — кинохроника «Дойче вохеншау» показывает, что в Салониках, по крайней мере, вермахт встретили неплохо. В Афинах немцы самовольно поставили кабинет Цолакоглу во главе греческого правительства, в Хорватии, не уведомив итальянцев, они тоже повели себя как хозяева. А ведь двумя годами ранее фюрер заверил Муссолини, что Далмация и Хорватия, безусловно, «зарезервированы» за итальянским правительством. Вдобавок в Албании немецкие силы мешали действиям итальянской армии, а в Ливии Роммель, прибыв на место, угрожал итальянским офицерам военным трибуналом, если те не станут лучше воевать. Одновременно немцы предложили дуче передать итальянские флот и авиацию в руки немецкого командования. Наконец, 22 июня 1941 г. в три часа утра советник посольства Отто фон Бисмарк принес графу Чиано письмо от фюрера с объявлением о нападении на СССР. Муссолини пришел в ярость: Геринг только недавно сказал ему, что «сражаться на два фронта было бы опрометчиво». Разбуженная жена дуче спросила у него, что значит все происходящее. «Это означает, что война проиграна», — ответил ей дуче{289}.
Гитлер перегнул палку: Муссолини буквально взорвался, проведав о наметках испано-германского договора, тогда как он всегда считал, что благодаря помощи, оказанной им Франко, право вести переговоры с каудильо — исключительно его прерогатива. В речи, которую он должен был произнести перед итальянским правительством, дуче намеренно воздержался от восхваления союза с Германией. Впоследствии, когда он с возмущением узнал о возобновлении немецкого ирредентизма в Трентино — Альто-Адидже под нажимом гауляйтера Франца Хофера, он высказал все наболевшее своему зятю и министру иностранных дел графу Чиано, настаивавшему, чтобы Муссолини снял с себя всякие обязательства перед Гитлером и вернулся хотя бы к позиции невмешательства.
«Запиши, — внушал он ему в июле 1941 г., — запиши в своих дневниках, что я предвижу: конфликт между Италией и Германией неизбежен. Очевидно, немцы готовятся потребовать от нас отодвинуть наши границы до Салорно, а то и до Вероны. Это вызовет ужасный кризис в Италии и возмущение против режима. Я все преодолею, но это преодоление будет самым тяжелым из всех. Я чую это моим животным инстинктом и в данный момент я себя серьезно спрашиваю, не лучше ли желать победы Англии, нежели Германии? Пока англичане бомбят Германию даже днем — и мне это чрезвычайно приятно… Потому что все равно в конце концов мы будем драться с немцами. Не нужно создавать миф об их непобедимости. Вместе с тем у меня очень мало уверенности в нашем народе. При первой же бомбардировке, которая уничтожит какую-нибудь знаменитую колокольню или картину Джотто, итальянцы в приступе наигранной сентиментальности поднимут руки, чтобы сдаться». Узнав, что итальянских рабочих в Германии жестоко наказывают за малейший проступок и спускают на них овчарок, Муссолини взорвался: «Вот что рождает в моем сердце стойкую ненависть! Я могу терпеть долгие годы, но на сей раз я сведу с ними счеты. Я не позволю, чтобы наследников расы, давшей человечеству Цезаря, Данте и Микеланджело, жрали гуннские собаки»{290}.
Впрочем, на последовавшем Совете министров ни о чем таком речи не шло, как и на предыдущем, когда Муссолини в основном громил богачей, добавив, что хлебная карточка, которую недавно ввели в Италии, будет сохранена и по окончании войны, «дабы семья Аньелли не ела больше простых рабочих».
Муссолини рвался отправить войска на русский фронт — настолько гитлеровские успехи там казались ошеломляющими. Он был уязвлен тем, что румыны уже в Одессе, и беспрестанно распекал военных, в особенности генерала Грациани, которого хотел отдать под трибунал за проигранные генералу Уэйвеллу военные операции. Однако Грациани удалось избежать трибунала. «Дуче, вы слишком добры, вам никогда не стать диктатором», — сказал однажды фюрер Муссолини{291}.
Когда началась русская кампания, стало очевидно, что замысленный Муссолини проект «параллельной войны» провалился. Дуче навязали немецкую помощь как в Северной Африке, так и в Греции — и он остро ощущал это унижение. Итальянцы больше переживали из-за собственных поражений. Разгром при Сиди-Баррани в Египте особенно сильно поколебал дух страны, которая никогда по-настоящему не желала вступать в войну: доказательством служит тот факт, что, в отличие от 1915 г., в итальянскую армию завербовалось очень мало добровольцев. И поскольку война разворачивалась за пределами родной земли, население никак не могло с ней свыкнуться. В первую очередь она досаждала людям продовольственными ограничениями, которые очень скоро стали довольно суровыми. Военной атмосферы в стране не чувствовалось, это явственно видно при сравнении итальянской кинохроники «Луче» и английской «Пате ньюс» за 1941 г.: в английском кино военные операции или подготовка к ним занимают весь или почти весь журнал, «Луче» словно не замечает, что страна находится в состоянии войны. О солдатах заходит речь, только когда призывают посылать им книги в госпитали, при этом, разумеется, показаны солдаты на больничных койках, но больные, а не раненные в боях.
Дуче по-прежнему пользовался популярностью, но сама война оставила итальянцев равнодушными. На Совете министров в марте 1942 г. Муссолини поневоле признал, что «эта война совсем не понятна народу». Он полагал, что в отсутствие четких военных целей целесообразнее делать акцент на угрозе поражения, которое якобы загонит итальянцев в рабство. Правда, итальянцы не слишком этому верили. Сильнее в этом были убеждены их правящие круги, хотя они то думали, что угроза исходит скорее со стороны союзника, а не противника. Однако фашистское руководство искусно играло на народной неприязни к знати и известной своим англофильством крупной буржуазии, увлекая население в погоню за мечтой об итальянском Mare Nostrum, изрядно, впрочем, потускневшей.
Эти обстоятельства только ухудшали состояние здоровья дуче. Его дочь Эдда и супруга Ракеле пошли по врачам, чтобы те секретно поставили диагноз. Язва? Начало рака? Амебная дизентерия? Муссолини страдал все сильнее и сильнее, зачастую впадая в прострацию. У мужчины, казавшегося сильным и крепким от природы, часто резко снижалось давление, во время первых родов жены он потерял сознание. «Лицо его посерело, — заметил один из терапевтов, — но с первыми же хорошими новостями с фронта на его лице вновь появились краски». По сути, дуче из фазы депрессии переходил в фазу экзальтации по мере поступления новостей, но хороших среди них встречалось мало. И чем раздражительнее он становился, тем большее влияние оказывало на него окружение. В первую очередь, конечно, его зять, выступавший посредником между дуче и кругами высшей буржуазии, а также при королевском дворе. Поначалу Чиано ратовал за союз с Германией, затем он был против вступления в войну, а впоследствии настоял на греческой экспедиции, желая не допустить сближения Гитлера с побежденной Францией и заодно продемонстрировать, что Италия сама ведет войну и получила определенные гарантии относительно Балкан.
Уже с лета 1941 г. Чиано мечтал освободить своего тестя и Италию от гитлеровских чар, но дуче не хотел отказываться от собственных убеждений и, несмотря на позор поражений, по-прежнему надеялся, что однажды получит выгоду от побед Германии. Муссолини, конечно, прислушивался к зятю, доверял ему, но, искренне ненавидя немцев, все же упорствовал в желании оставаться верным своему союзнику. Эдда, горячо любимая дочь Муссолини, яркая и темпераментная, упрекала обожаемого мужа, графа Чиано, за растущую германофобию, за пацифизм, способный довести ее отца до предательства антибуржуазного и антикапиталистического фашизма, который он собой олицетворял. Эдда вовсе не была оболванена немцами. Кстати, именно она рассказала отцу о случаях жестокого обращения с итальянскими рабочими в Германии. Но тут речь шла о чести, и отступаться уже было поздно. Она посвятила всю свою волю (очень сильную) службе отцу. Светская женщина, игривая, эдакая сорвиголова, Эдда понимала, что в конце пути их, несомненно, ожидает поражение, виселица — но такова, значит, их с отцом судьба.
Эдда внушала страх своей матери Ракеле, которая ее терпеть не могла, ревнуя к любви, выказываемой дочери отцом. Не утратившая крестьянской смекалки Ракеле всеми силами пыталась оградить мужа и семью от тех светских кругов, в которых вращался ее зять и которые, как она остро чувствовала, только и ждали случая сместить фашистского диктатора. Она прощала «своему» Бенито постоянные и бесчисленные проказы и похождения, поскольку знала, что несмотря ни на что тот по-своему хранил ей верность и питал к ней настоящую нежность. Ракеле не забывала день, когда он выкрал ее, крестьянку из Романьи с деревенскими чеботами на ногах, сказав, что именно она «даст ему детей», а если откажется, он убьет ее и «сам потом застрелится из револьвера, который положил на стол». Вполне вероятно, он именно так тогда и поступил бы, уж больно импульсивен был Муссолини — редкостный смельчак, сильнее кого бы то ни было любивший рисковать в дуэлях, автомобильных гонках, увлекавшийся пилотированием самолетов… Конечно, одна связь на стороне особенно не нравилась Ракеле — с журналисткой, интеллектуалкой. Но она давно закончилась.
И вот возникла связь, оказавшаяся не просто преходящим увлечением, — причем с женщиной, обожавшей дуче, как ни одна другая. На сей раз и Эдда возненавидела Клару Петаччи, хорошо известную в фашистских кругах, но далекую от идеологии. Между Муссолини и этой женщиной родилась настоящая страсть — плотская и взаимная. Клара отныне следовала за ним повсюду, пусть даже Бенито каждый день писал матери своих детей или разговаривал с ней{292}.
Круг близких людей дуче все внимательнее относился к его здоровью, к тому, что произойдет, если оно внезапно ухудшится. Семейные ссоры переплетались с государственной политикой. 16 июля Ракеле предупредила немцев, что ее зять затевает какую-то интригу против ее супруга. Назначение Чиано преемником («дофином») было ненавистно всем, кто, подобно члену старой фашистской гвардии Фариначчи, видел, как режим удаляется от своих истоков. Тем паче Муссолини имел контакты с военными (хотя ненавидел и презирал их). Все прекрасно знали, что они хотят освободиться от немецких объятий, от подчинения союзническому принуждению, и даже сам король Италии к ним прислушивается. Успехи лета 1942 г. — немецкое наступление на Сталинград, победы Роммеля, провал англо-канадской высадки в Дьеппе (Нормандия) и т. д. — позволили Муссолини делать хорошую мину при плохой игре. Таким образом, даже после блокады вермахта под Сталинградом, остановки армии Роммеля при Эль-Аламейне и ее отступлении, высадки союзников во французской Северной Африке Муссолини, несмотря на потерю Триполи («Мы еще вернемся!»), изображал общий итог относительно позитивным: вишистская Франция как виртуальная держава исчезла, а итало-немецкие войска оккупировали Тунис и Корсику. «Оккупация неоккупированной зоны вместе с Корсикой и Тунисом очень важна, — разъяснял Муссолини, — по этому поводу не может быть никаких недомолвок. У Франции больше нет своей территории в метрополии, у нее нет колоний, у нее нет золота, у нее нет флота, армии и авиации: у нее ничего нет. Французы не сохранили даже собственной души, и, возможно, это самая серьезная потеря, которую они понесли, поскольку она подразумевает окончательный упадок народа».
Потопление французского флота при Тулоне сняло груз с души Муссолини, ибо главную проблему для него составляла потеря самостоятельности в Средиземноморье. Был забыт проект нейтрализации Мальты, разработанный вместе с немцами, оставлена идея затормозить отступление Роммеля до Туниса; зря Гитлер обещал ему, что в Тунисе они продержатся, «как при Вердене», — Муссолини чувствовал, что в недалеком будущем родная земля окажется под угрозой и крайне трудно будет помешать союзникам, обосновавшимся в Северной Африке, высадиться в Сардинии или на Сицилии. И в самом деле, с одной стороны, уже можно было не бояться воссоединения французского флота с союзниками, но с другой — не существовало больше и итальянского флота, способного остановить союзников. «Моя болезнь, — говорил Муссолини Альфиери, — это морские конвои».
Перед лицом поражений немцев в России — в битве за Москву в конце 1941 г. и в Сталинградской битве в конце 1942 г. — Муссолини не переставал повторять, что на Востоке надо установить мир, чтобы спасти положение в Средиземноморье.
Расхождение в точках зрения между итальянцами и немцами стало критическим. На воззвания Муссолини о помощи для спасения Италии Гитлер отвечал пустыми обещаниями. Со своей стороны, итальянцы не представляли себе толком масштабы поражения под Сталинградом, где немецкая армия сдалась только в феврале 1943 г.: немцы, сами боявшиеся «советского нашествия», ничем не могли помочь итальянцам. При этом в Германии начала завоевывать позиции идея сепаратного мира с СССР — немцы больше склонялись к миру с Советским Союзом, а не с демократическими державами, особенно после того, как 21 января в Касабланке Рузвельт и Черчилль определили в качестве конечной цели войны «безоговорочную капитуляцию стран “оси”». Геринг и Муссолини, а также граф Чиано, подталкивавший их к перемирию с СССР, решили вместе обсудить этот вопрос, думая, что Япония могла бы тут оказать хорошую услугу. Риббентроп даже рискнул обратиться к фюреру, убеждая его, что Италии сподручнее начать такие переговоры. Видя гневную реакцию Гитлера, он не стал настаивать, но, тем не менее, тайно послал Эдгара Клауса «прощупать» посла Сталина в Швеции Александру Коллонтай. Затея не имела последствий, так же как идея итальянцев создать вместе с Румынией, Болгарией и Турцией антисоветский балканский фронт, готовый заключить с русскими мир. Турки уклонились от участия в блоке.
Важно отметить, что, в то время как Чиано задумывал переговоры в качестве шага к выходу Италии из войны, для Муссолини об этом не могло быть и речи.
1939
Апрель … Завоевание Албании
1940
Июнь … Вступление в войну
Август … Оккупация британского Сомали, вторжение в Кению
Сентябрь … Итальянское наступление в Ливии, взятие Эс-Саллума
Октябрь … Вторжение итальянцев в Грецию
Ноябрь … Нападение англичан на Таранто
Декабрь … Контрнаступление греков, их проникновение в Албанию
1941
Январь … Возвращение негуса в Эфиопию, английское контрнаступление в Ливии, захват Бардии, Тобрука
Февраль … Прибытие Африканского корпуса Роммеля в Ливию; атака англичан на Геную
Март … Поражение итальянцев при Керене в Эритрее, поражение итальянского флота у мыса Матапан
Март-апрель … Наступление Роммеля
Июль … Капитуляция Амадея Савойского, герцога Аостского в Эфиопии
Ноябрь … Контрнаступление Окинлека, возвращение Киренаики, кроме Тобрука
1942
26 мая … Наступление Роммеля и Каваллеро на Египет
31 августа … Остановка наступления из-за отсутствия горючего
23 октября … Наступление Монтгомери при Эль-Аламейне
Ноябрь … Высадка союзников во французской Северной Африке (Алжир и Марокко)
Ноябрь-декабрь … Англичане оккупируют Киренаику
1943
Январь … Итальянцы теряют Триполи
Май … Высадка союзников на Сицилии
25 июля … Падение Муссолини
3 сентября … Перемирие в Кассабиле
В январе 1943 г. генерал Каваллеро, «немецкий лакей», как называли его враги, ушел в отставку ввиду «бездарности», и Муссолини поставил на его место генерала Амброзио. Когда Амброзио заговаривал об отводе итальянских войск на континент, дуче выражал несогласие и, наоборот, одобрял его стремление к более тесному сотрудничеству с Кессельрингом и фон Арнимом, заменившим Роммеля во главе Африканского корпуса. Вскоре после того, как Муссолини удалил от себя Чиано, назначенный вместо него Бастианини стал расспрашивать дуче о его политике. Муссолини ответил: «Когда участвуешь в войне, то остаешься на стороне своего союзника»{293}.
5 февраля 1943 г. дуче внезапно лишил своего зятя всех полномочий и назначил послом в Ватикан. Может быть, эта должность позволяла начать переговоры? Безусловно, нет, учитывая более чем прохладные отношения с Ватиканом. Муссолини также избавился от министра юстиции Гранди, министра просвещения Боттаи и еще семерых других, произведя, как говорили, «смену караула»{294}. Уход этих «других» должен был скрыть главное. Дуче отделывался ото всех, кто олицетворял собой пацифизм и входил в окружение короля. Для них главным врагом стала Германия. Муссолини же категорически не желал воспроизводить ситуацию, которая после 1914 г. привела его к отказу от собственных убеждений (тогда социалистических). Он был согласен познать унижение и вытерпеть стыд поражения, но изменить себе — больше никогда.
Отречение и падение дуче
Гитлер, с тех пор как попросил у Муссолини фотографию с посвящением в 1922 г., испытывал некоторое восхищение перед тем, кого любил называть своим учителем. Несомненно, дуче, как ни польстила ему победа Гитлера в 1933 г., более сдержанно относился к фюреру, хотя успехи и могущество «ученика» впечатляли: канцлеру не мешали ни монарх, ни конституция, которую необходимо соблюдать. Очень скоро Гитлер стал оказывать на дуче сильное влияние. Со своей стороны, и фюрер, по мере того как соотношение сил между подписавшими Стальной пакт менялось, питал все больше привязанности к тому, кто становился его товарищем по несчастью.
У Муссолини советско-германский пакт и «необязательность» Гитлера вызывали вспышки гнева. Его собственные ошибки тоже ничего хорошего ему не принесли, учитывая военную слабость Италии, ее принудительное вступление в войну и многочисленные поражения. Вознаграждение за столь плохо рассчитанный риск было мизерным: в 1942 г. у Италии оставались Албания, военное присутствие в Далмации, оккупированная зона во Франции. Война не пользовалась в Италии популярностью и до осени 1942 г.{295} никак реально не влияла на жизнь итальянского народа, если не считать все более и более тяжких ограничений в питании. О войне говорили мало, а в кинохронике «Луче» чаще показывали русский фронт чем, например, фронт при Тобруке.
Вместе с первыми бомбардировками Гроссето, Кальяри и других городов в итальянском обществе начало зарождаться глухое недовольство. Внутри страны режим заметно ослаб: отмечая двадцатилетие своего правления, фашизм представил навязшую в зубах повесть о былых подвигах — в области жилищной политики, осушения Понтийских болот, образования молодежи. Ни слова ни об империи, ни о войне, конечно…
Звенья антифашистской цепи еще не были собраны воедино, активисты бывшего левого крыла (такие, как кинорежиссер Лидзани) отказывались даже представить себе, что католики могут относиться к режиму не менее враждебно, чем они сами. Вместе с тем католическая церковь (Ватикан) не выступала с патриотическими речами, в отличие от русской православной церкви, которая в лице патриарха Сергия горячо и с убежденностью поддержала сталинскую армию.
Захват Триполи англичанами в январе 1943 г. не только означал конец итальянского присутствия в Африке, но и предвещал поражение «оси» в Средиземноморье. «Оставаться дольше в Африке — чистой воды самоубийство», — заявил Роммель фюреру и Муссолини. Суждение, определившее отставку, как скажут потом, «лучшего немецкого маршала, который погубил свою репутацию из-за проблем со снабжением». Фактически же взятие Триполи подразумевало неизбежную высадку союзников где-нибудь в Италии.
Вот некоторые цифры, позволяющие оценить ситуацию: в 1940 г. итальянский флот располагал судами общим водоизмещением 3,3 млн. тонн, плюс суда, захваченные у Франции в момент перемирия, водоизмещением 560 тыс. тонн. В марте 1943 г. в хорошем состоянии оставались суда общим водоизмещением лишь 595 тыс. тонн — явно недостаточно для переброски войск, когда немцы после капитуляции под Сталинградом были просто не в состоянии снять танки с восточного фронта или оказать итальянцам более существенную помощь с воздуха.
Муссолини все настойчивее взывал к Гитлеру о помощи. Но отныне стало ясно, что нападение на англо-американские морские конвои — максимум того, что немцы могли обещать итальянцам, чтобы предотвратить высадку союзников на континент. Русский фронт занимал внимание немцев в первую очередь — там готовилось наступление на Курск, а к итальянскому фронту Гитлер проявлял все меньше и меньше интереса. Фюрер передал дуче через Риббентропа личное послание такого содержания: «Вы не представляете, как я хотел бы провести с вами несколько дней… чтобы мы обсудили глобальный аспект войны». Новый итальянский генералиссимус Амброзио истолковал это в свою пользу — тут же дал знать генералу Кессельрингу, пришедшему на смену Роммелю, что «отныне все военные вопросы будут рассматриваться только исходя из интересов Италии»{296}.
И хотя Муссолини повторял, что «Тунис — это цитадель, защищающая Европу», а Гитлер после Сталинграда не хотел проиграть еще и на этом фронте, генералы Мессе и фон Арним все же оказались зажатыми в кольцо силами союзников, пришедших с востока и одновременно с запада. Не надеясь на помощь, генералы знали, что впереди их ждет капитуляция. 12 мая 1943 г. она и произошла.
А для дуче открылся новый фронт. «Итак, мы отброшены на двадцать лет назад!» — заявил он, узнав о забастовках на «Фиате». Неважно, действительно ли бастовало 45 тыс. чел. или, по другим оценкам, 10 тыс. — главное, что в рабочей среде забурлило недовольство, якобы вследствие ухудшения условий жизни. «Не обольщайтесь, дуче, — сказал ему Фариначчи, — эти забастовки — политические». Они и в самом деле были направлены против режима, против войны, которую вел Муссолини, приносившей лишь поражения и потери, в то время как бомбардировки постоянно увеличивали число жертв.
Дуче крайне беспокоило, что огромный аппарат фашистского государства прозевал наступавшие события и в сложившихся обстоятельствах действовал «спустя рукава»: в общей сложности было арестовано 467 чел., 87 зачинщиков подверглись не очень строгому наказанию. Система переживала наиболее глубокий кризис со времен убийства Маттеотти, и снова Фариначчи во главе фашистской партии выступил за применение суровых репрессивных мер. Самых неистовых фашистов Муссолини хотел успокоить. Он напомнил, что 1 387 тыс. членов партии мобилизованы и прежде всего необходимо сохранить стабильность внутреннего фронта, «не быть слабонервными»: «Например, когда русские в первый раз прорвали румынский фронт, во второй раз — итальянский, в третий — венгерский, и каждый раз, когда они прорывали немецкий фронт, эти слабонервные думали, что Сталин вот-вот придет на наши пляжи… Что касается наших рабочих, то мы ни гроша не дадим семьям, которые не были эвакуированы. Если рабочие будут оставлять работу во время войны, если немедленно не возьмут себя в руки, с ними будут обращаться так же, как с солдатами, покинувшими поле боя. Как и в 1924 г., есть люди, почитающие за лучшее исчезнуть, чтобы о них забыли, — но мы о них не забудем»{297}.
На полях телеграммы, отправленной Гитлеру Маккензеном по поводу этой речи, фюрер сделал пометку: «Дуче по-прежнему единственный Человек в Италии». Тем не менее на последующем военном совещании, когда Йодль сослался на происки коммунистов, Гитлер заявил: «Чтобы стало возможно полностью остановить работу на восьми заводах?! Для меня это немыслимо! И никто не решился вмешаться!.. Они вынесли себе приговор, раздумывая, нужно или нет радикальное вмешательство. В подобных случаях, если проявишь малейшую слабость — ты пропал».
Тогда впервые Гитлер усомнился в надежности — не самого дуче, но его режима.
До сих пор немецкие службы безопасности не имели от фюрера полномочий действовать на дружественной территории. Отныне же они сами себя на это уполномочили и использовали подпольную явку, чтобы информировать Риббентропа обо всем, что могло затеваться против дуче{298}.
«Найти бы сотню сенаторов, заинтересованных в судьбе Италии больше, чем в судьбе Муссолини», — замечал генерал Кавилья. Такой позиции придерживались генеральный штаб и король, на которых был обращен взор итальянцев, поскольку именно король имел власть отправить дуче в отставку, во всяком случае согласно конституции. Но монарх проявлял осторожность, прекрасно зная, сколь рискован подобный шаг. Тем временем союзники продолжали занимать Сицилию и Сардинию, и следовало любой ценой найти какое-то решение, чтобы Италия избавилась от союза с Германией или, по крайней мере, добилась от фюрера прекращения войны на два фронта путем приостановки сражений с СССР.
Дуче и фюрер встретились во второй раз в Зальцбурге в начале апреля 1943 г. Муссолини во время поездки сгибался в три погибели из-за сильных болей в желудке. Гитлер пришел на встречу очень усталым, с глубокими мешками под глазами. И тот и другой были мертвенно-бледны, напряжены. «Двое больных», — сказал кто-то. «Нет, — ответил доктор Поцци, — двое мертвецов»{299}. Диктаторы поникли под ударами Сталинграда и Триполи.
Тем не менее Гитлер преодолел отчаяние и, покидая дуче, поздравил себя с тем, что поднял тому дух. Но Бастианини, преемник Чиано, не обманывался.
«Я попросил Гитлера, — пояснял дуче, — прекратить войну на востоке… Он выразил согласие, но он убежден, что нанесет русским решающий удар в ближайшем будущем, и я не смог затронуть вопрос о посланцах мира». Риббентроп сказал Амброзио, что, напротив, Гитлер заверил дуче, будто СССР вот-вот рухнет, и речи о сепаратном мире больше идти не может.
«Я всегда буду на вашей стороне», — телеграфировал Гитлер Муссолини после сдачи итальянских и немецких войск в Тунисе 19 мая. В этот же день началась Курская битва — крупное поражение немецких танковых войск вслед за падением считавшегося «неприступным» острова Пантеллерия и не встретившей ни малейшего сопротивления высадкой союзников на Сицилию.
В срочном порядке оба диктатора решили встретиться снова в итальянском городке Фельтре, т. е. фюрер в очередной раз «вызвал» Муссолини. Тот неохотно подчинился. Он знал: в армии, как и при королевском дворе, от него ждут, что он положит конец Стальному пакту. Он также догадывался, что немцы опять будут просить его отдать итальянские войска под немецкое командование. Своему послу в Берлине Альфиери, прибывшему первым, он ничего не сказал. «Муссолини больше не реагирует, — отметил посол, — никто не знает, о чем он думает». Амброзио попытался надавить на дуче: Италия должна выйти из войны меньше чем за две недели. «Отделиться от Германии? — возразил Муссолини. — Легко сказать. Вы думаете, Гитлер даст нам свободу действий?»
На встрече в Фельтре дуче слова не мог вставить. К тому же его глодала одна забота: он только что узнал о бомбардировке Рима. Такое случилось в первый раз. Король, королева, папа Римский собирались навестить пострадавших. А его не было на месте. В это время фюрер разносил итальянское командование, неспособное защищаться, заявлял, что вскоре появятся новые средства для подводной войны. Особенно он настаивал на том, что в августе Лондон будет стерт с лица земли буквально в несколько недель благодаря секретному оружию. За обедом он вопил и стучал кулаком по столу.
Уезжая, Гитлер сказал маршалу Кейтелю: «Пошлите ему все, в чем он нуждается». Он повторил это Амброзио, который вскричал при Бастианини: «Он еще обольщается, он сумасшедший, я вам говорю, сумасшедший!»
По сути, Гитлер не захотел дать Муссолини свободу, а это явно означало, что он не позволит Италии выйти из войны.
По возвращении в Рим Муссолини увидел тяжкие последствия бомбардировки, от которой пострадал квартал Сан-Лоренцо, убившей от 2,8 до 3 тыс. чел. и ранившей около 10 тыс. Пережитый шок вызвал народный гнев против режима, заставившего страну вступить в эту войну. Сан-Лоренцо согласился на посещение папы, но отказался от визита короля и Муссолини, вынужденного переодеться, чтобы прийти посмотреть на разрушения{300}.
Вокруг короля бурлили негодованием круги приближенных, считавших необходимым принимать срочные меры. Потеря «непобедимой» Пантеллерии почти без боя предвещала худшее. Министр королевского двора герцог Альберто Аквароне пытался как-то лавировать. Он рассчитывал на графа Гранди и прощупывал намерения маршала Бадольо, давнишнего демократа, состоявшего с 1943 г. в комитете по связям между шестью антифашистскими партиями. Бономи, со своей стороны, разъяснял королю, что Стальной пакт — союз не между государствами, а, как отражено в его преамбуле, «между двумя режимами и двумя революциями». Вместе с падением фашистского режима союз перестанет существовать.
Таким образом, возникла идея собрать Большой совет и с помощью нескольких бесхарактерных фашистов добиться, чтобы участники проголосовали за смещение дуче.
Нарисованный Чиано портрет тестя представлял диктатора вялым и слабым. 19 июля, через десять дней после высадки союзников на Сицилию, Чиано отметил: «Он в плачевном состоянии, апатичен… Этот человек, обладавший магией слов и дел, превратился в ничто. Он страдает абулией и, кажется, отошел от всякой публичности… Он меня не примет и не выслушает»{301}.
Муссолини согласился прийти на заседание Большого совета; чуя ловушку, Ракеле просила его отправиться туда при полном параде, но он отказался. «Арестуй их всех первым!» — крикнула тогда Ракеле. Когда дуче взял слово, участники заседания были поражены, увидев перед собой совершенно смирившегося человека. Его речь сводилась к тому, что столь тяжелая ситуация сложилась из-за военных, которые ему не подчинились. Гранди разоблачил разложение режима и страны и обвинил в этом дуче: «Ты втянул нас в гитлеровскую колею». Гранди настаивал на возвращении к конституции, что означало передачу командования армией королю, а Муссолини отныне следовало посвятить себя эффективному руководству партией и снова превратить ее в «гранитный монолит». Чиано взял слово, чтобы защитить дуче, сказать, что это немцы его предали. Но Муссолини впал в ярость. Его тут же окружили, пытались успокоить… Нет, он не протестовал против голосования по тексту, который, в сущности, его смещал. Он даже отказался от поправок к нему. Устное голосование дало следующие результаты: 18 голосов «за», в том числе голос Чиано, 8 «против» и 1 воздержавшийся. Муссолини отказался еще от одной вещи: не захотел, чтобы ему, согласно обычаю, отдали честь…
Муссолини отверг предложение «убежденных» фашистов арестовать «19 изменников», но их все же арестовали. На следующий день он отправился на прием к королю, который отправил дуче в отставку и под арест, поставив на его место Бадольо. Дуче не стал обращаться за помощью ни к милиции, ни к ее начальнику, желавшему вмешаться. Он просто позволил себя арестовать, сказав: «Как сражающаяся Франция спасет честь французов, так и Италия Муссолини спасет честь итальянцев»{302}.
Буквально через несколько часов на улицах не было видно ни одного фашистского партийного знака. Личная охрана дуче безропотно сдала оружие. Фашистский режим рухнул в считаные часы.
Дуче без всякого сопротивления дал себя увезти на Понцу, тюремный остров, где, как заверял его король, Муссолини будет в полной безопасности. Туда он прибыл совершенно больным и нищим. До такой степени, что моряки судна «Персефона» дали ему один 400 лир, а другой брюки{303}.
Король выразил свою благодарность Гранди, который был очень разочарован, видя, что возможность стать преемником Муссолини от него ускользнула и власть передана Бадольо: «Вы были Тальеном при Робеспьере». — «Нет, ваше величество, — возразил Гранди, — я не был Тальеном, а Муссолини никогда не был Робеспьером, иначе ни за что не позволил бы парламенту, конституции и монархии сохраниться на протяжении двадцати пяти лет». — «По крайней мере, вы были совестью короля», — ответил монарх{304}.
Когда маршал Бадольо взял власть в свои руки, он прежде всего заявил немцам, что «сражение продолжится». Муссолини из тюрьмы, где он встретился с бывшим товарищем социалистом Антонио Грамши, которого посадил в былые времена, написал Бадольо 29 июля, что поддерживает его, а также своего короля. Но Гитлер ничему этому не поверил и отверг нейтральность, которую предлагали ему итальянцы при условии, что немцы эвакуируются из страны. Гитлер отказался, не имея «никаких гарантий», — решение, о котором он позднее пожалел, поскольку если бы он принял предложение итальянцев, то смог бы перебросить высвобожденные войска на восток или на запад (этими соображениями он поделился с Кальтенбруннером в марте 1945 г.).
Больше всего Гитлер хотел спасти своего друга: он приказал Гиммлеру подготовить операцию «Аларих» по освобождению Муссолини. Дополнительно предусматривались покушение на Бадольо и арест короля. Но в Риме было слишком мало немцев, чтобы осуществить всю операцию в целом, могло быть реализовано только освобождение дуче. В начале сентября, после долгих поисков места заключения Муссолини, узнав о его последовательных перемещениях, Отто Скорцени и его люди установили, что тот находится где-то в районе Гран-Сассо. Кинохроника «Дойче вохеншау» показывает подразделение СС, которое предоставили Скорцени для его рейда, и само похищение дуче, вывезенного на маленьком самолете. Освобождение Муссолини изображалось подвигом СС, хотя на самом деле, как откроет историк Роман Райнеро, дуче охраняли всего трое военных, одетых в штатское, и сражаться, чтобы его вызволить, не пришлось: «В этой экспедиции не было ровным счетом ничего героического».
Фюрер радостно встретил Муссолини в своей ставке; там уже находились Риббентроп, донна Ракеле и сын дуче Витторио{305}. Стальной пакт умер, но определенная дружба между двумя лидерами сохранилась.