А между тем, положение на фронтах все ухудшалось.
17 июня Гитлер даже слушать не захотел Роммеля, говорившего ему в присутствии фон Рундштедта, что враг располагает огромным превосходством в воздухе и, следовательно, стоило бы подумать о том, чтобы положить войне конец. «Беспокойтесь не о военной ситуации, а о вашем наступательном фронте», — ответил ему Гитлер. Как только развернулось советское наступление, фюрер отобрал командование у Кейтеля и передал фон Клюге. Тот поначалу осудил пессимизм Роммеля, а затем, единожды побывав на месте боевых действий, понял его обоснованность. Повторно объяснив перед Клюге, для передачи фюреру, причины своего беспокойства, Роммель сказал тогда своему адъютанту, генералу Шпайделю: «Если фюрер не сделает из этого выводы, то надо будет действовать». Что бы это могло значить?{376}
Гитлер предчувствовал заговор.
Экономическим руководителям, которых привел к нему Альберт Шпеер, он заявил 29 июня 1944 г. (когда американцы в конце концов захватили Шербур): «Эта война — не только война солдат, но прежде всего — война техников… Мы вступили в нее с определенным преимуществом, поскольку смогли создать себе арсенал… Противник догнал нас во многих областях и воспользовался нашим опытом. Отчасти именно этим объясняются жестокие провалы… Американские инженеры в большинстве своем немецкого происхождения, в них течет немецкая кровь Швабии. Это те же силы, что работают у нас [sic], и было бы грустно, если бы они не пришли к тем же результатам». Еще он добавил: «Не думайте, что, раз мы потерпели поражение, нас загонят в угол вплоть до капитуляции… Возможно, об этом шла бы речь в 1939 г., когда наши противники стояли на берегу Рейна. Сегодня это было бы смешно. Судьба войны не решится за один день, потеря одного из плацдармов вроде Шербура не играет никакой роли… Мы никогда не должны позволить повториться 1918 году. Пока я или кто-либо из моей гвардии живы, любой, кто подумает о капитуляции, будет уничтожен. Германию никогда не побеждал внешний враг, только сами немцы. А ведь тех, кто ее победил, сегодня и след простыл».
Правда, после покушения 20 июля фюрер уточнил свою позицию и сделал более четкое заключение: «В 1918 году армия была предана тылом; сегодня тылу угрожает предательство армии».
Оказалось, что немецкое верховное командование целыми штабами состояло в заговоре или знало о нем, но не доносило о его существовании.
Покушение 20 июля — не первое, которого Гитлеру удалось избежать. Но именно оно представляло собой доведенный до реализации план настоящего заговора и даже первый этап путча. В Париже генерал Штюльпнагель, едва узнав о покушении, приказал немедленно арестовать начальника гестапо Карла Оберга, а также всех руководителей парижской службы СС… а затем велел всех отпустить, когда провал заговора стал очевиден.
Прибывший тем временем в гитлеровскую ставку после своего освобождения Муссолини был поражен разрушениями, которые произвела бомба. Дуче утешил фюрера: дескать, то, что он уцелел, — настоящее чудо, а следовательно — предзнаменование победы.
Гитлер имел свое мнение насчет виновников. Повстречавшись с рабочими-каменщиками, он сказал им: «Я знаю, что это исходит не от вас». Народные массы действительно фюрера по-прежнему очень любили. Он это знал и где только можно поносил «фонов» — аристократов из военного верховного командования.
По мнению Геббельса, заговорщики, разумеется, действовали под влиянием евреев и англичан. Дёниц усматривал в заговоре предательство сухопутной армии, поскольку скоро выяснилось, что подложил бомбу ушедший с совещания Штауффенберг. Остались Геринг, Риббентроп, Йодль и Кейтель, подхвативший фюрера на руки. Когда фюрер еще не опомнился от взрыва, кто-то бросил, что это похоже на дело Рема. Апатичный до тех пор Гитлер резко подскочил, истерично выкрикивая, что надо наказать виновников и их семьи так, как никому и во сне не снилось, что он уничтожит их всех. Очевидно, намек привел его в ярость, потому что напомнил, что в 1934 г. Рём предупреждал его о недовольстве армии, и, чтобы примириться с ней, Гитлер отдал СС приказ убить Рема («Ночь длинных ножей»).
Гитлер впадал в истерику всякий раз, когда его заставали врасплох и ставили под сомнение его непогрешимость.
Этот заговор Гитлер пристегнул к «предательству» Паулюса, тогда как, в сущности, он просто выражал одновременно отчаяние и гнев тех, кто считал войну проигранной и желал предотвратить неминуемую катастрофу. По сути, заговор исходил не столько от католиков-оппозиционеров, протестантов и пр., которые, как бойцы «Красной розы» (Социалистической партии Франции), клеймили тиранию режима и его бесчеловечность, сколько от разнородного скопления людей, вдохновляемых полковником фон Штауффенбегром и группой высокопоставленных офицеров. Последние, вне зависимости от того, состояли они в генштабе или нет, чувствовали себя униженными, с тех пор как Гитлер и нацистская партия самочинно присвоили себе право принятия военных решений. После покушения их болезненное самолюбие обострилось еще сильнее, поскольку Гиммлер был назначен главнокомандующим «внутренней армии».
Последнее выступление военного руководства и операция по спасению страны, оказавшейся на грани гибели, покушение на Гитлера и попытка военного переворота ни в коем случае не являлись восстанием против преступлений, совершенных режимом в России, Польше, Сербии и других странах, или еврейского геноцида, хотя некоторые генералы (например, фон Бок) открыто протестовали против всего этого еще с лета 1941 г.{377}
Так же как рабочие-каменщики, народные массы Германии были склонны считать, что фюрер стал жертвой предателей родины. Генерал фон Тресков покончил с собой при известии о провале покушения. Его труп вытащили из могилы перед собравшимися родственниками, его семью осыпали проклятиями.
Гитлер выступил по радио, «дабы вы слышали мой голос, и дабы немцы знали об обстоятельствах этого ни с чем не сравнимого в истории страны преступления»: «Клика офицеров-идиотов — амбициозных, беспринципных и преступных — замыслила заговор с целью устранить меня и уничтожить практически всю ставку верховного командования… Это малое ядро преступников будет безжалостно уничтожено… И на сей раз мы — национал-социалисты — поквитаемся с заговорщиками так, как у нас принято…»
Репрессии были ужасны. «Надо покончить с этим отребьем… — требовал Гитлер. — И на этот раз я не буду мудрствовать лукаво. Преступники не предстанут перед военным трибуналом, где заседают их подельники, где процесс будет затягиваться до бесконечности… Их нужно повесить, как обычных преступников… Приговор должен быть приведен в исполнение не позднее двух часов после его вынесения — чтобы они и пикнуть не успели. Фрайслер присмотрит за этим. Это наш Вышинский».
Осужденным отказывали в отправлении каких-либо религиозных обрядов. Первые восемь осужденных с деревянными башмаками на ногах, по пояс голые, были повешены. Агония длилась долго, и после каждой экзекуции палач подкреплял силы водкой. Кинохроника «Дойче вохеншау» запечатлела старого маршала фон Вицлебена, вынужденного во время допроса постоянно придерживать руками брюки, потому что у него отняли подтяжки. Смотрел ли Гитлер снятые на кинопленку кадры казни, неизвестно.
Вскоре Гиммлер стал объяснять, что подобные процедуры не имеют ничего общего с действиями большевиков, а якобы уходят корнями в древние германские традиции: «Говорили: “Этот человек предал, его кровь — это кровь предателя, и кровь, текущая в жилах его семьи, — гнилая. Ее надо уничтожить”. Семья графа фон Штауффенберга будет уничтожена вплоть до ее последнего члена». Точно так же надлежало поступить и с семьями фон Зейдлица, фон Трескова, фон Клейста и других. Были арестованы около 5 тыс. чел. Очень многих из них казнили.
Маршала Роммеля ждала иная судьба.
Роммель, попавший под подозрение с конца 1943 г. за то, что сказал фюреру о необходимости положить конец войне на два фронта, был в курсе заговора. Но сразу же после июньской высадки союзников в Нормандии он получил ранение при аварии и не участвовал в заговоре непосредственно, хотя начальник его штаба фон Шпайдель сказал, что он, «как и я, перешел Рубикон». Однако Роммель, кажется, не знал, что фигурировал в некоторых списках как будущий президент рейха по смерти Гитлера — поскольку снискал уважение противника в ходе африканской кампании и мог бы вести переговоры на более выгодных условиях.
Когда Гитлер вызвал его к себе, Роммель думал, что получил новое назначение. Вместо этого фюрер поставил его перед выбором: пойти под трибунал, лишив себя и семью всех прав, либо покончить с собой и быть похороненным как национальный герой со всеми причитающимися в данном случае привилегиями для родных.
«Он выбрал самоубийство, — рассказывает его сын (его слова подтверждает и сын Шпайделя). — Было условленно, что за ним придут к нему домой. Туда прошли двое из генералов — членов трибунала. Они дали ему ампулу с цианидом, которую он проглотил уже в увозившей его машине… Следовало хранить тайну». На похоронах Роммеля присутствовало довольно много генералов. Говорили, что он пал жертвой нападения. Производить вскрытие запретили{378}.
Геббельс, Гиммлер и Борман играли в великих чистильщиков. Вместе с Гитлером они были уверены, что военные затеяли заговор не для того, чтобы предотвратить катастрофу тотального поражения, а, наоборот, что сами поражения явились результатом предательства военных.
Партия руководила и военными, и беспартийными высшими должностными лицами, служившими связующим звеном с гражданским обществом, — такими, как Ламмерс и Шпеер. Подведомственную им рабочую силу Геббельс и Гиммлер хотели использовать для вооруженной обороны рейха. У Гитлера оставалось все меньше средств для разрешения внутренних раздоров, но он отчаянно не хотел урезать полномочия Геринга, которого немцы ввиду его сибаритства считали теперь неспособным восстановить люфтваффе: общественное мнение обвиняло его в том, что воздушные силы потеряли боеспособность и не могут защищать немецкие города.