– Кельпица, – ответила я, убирая Джеффа в ножны. – Старайся с ними много не болтать.
– Чего? – уставился Кэврик.
– Они запоминают каждое услышанное слово, – прозвенел сзади нас голосок.
Лиетт вышла из рощицы, одной рукой держа пучок собранных растений, другой – поправляя очки. Окинула взглядом уходящие под воду останки девицы.
– Весьма занятно, в самом деле. Они – охотники-подражатели, способные принять приятный облик, дабы заманить жертву в воду, утащить на глубину и позже поглотить, – продолжила она. – Однако они рождаются, не зная языка, поэтому всякое новое слово помогает им сделать облик более правдоподобным, как понимаешь. – Лиетт глянула на перепуганное лицо Кэврика. – То есть, разумеется, как только что понял.
Кэврик перевел взгляд с нее на меня, не мигая, не подбирая челюсть. Я закатила глаза.
– Ох, да брось ты, это еще не самое странное, что тебе довелось увидеть за одну только неделю. – Я пристально посмотрела на Лиетт. – И, сдается, я говорила вам двоим держаться вместе.
– Я увидела поблизости необходимые образцы, – ответила та. – И была уверена, что с ним ничего не случится.
– А вот случилось. Его чуть не убили.
– А вот не убили, – сухо отозвалась Лиетт. – Сомневаюсь, что он настолько…
– Заткнитесь!!!
В операх есть момент, который зовется «райсу ас наккори». Что приблизительно переводится со староимперского как «резон для ярости». То есть момент, когда герой срывается, когда его моральные границы остаются позади, когда они разорваны в клочья и он обретает наконец мотив круто развернуть ход событий. Для подобных сцен характерны крики, битье предметов и, если произведение поистине стоящее, по крайней мере один эпизод с жестким сексуальным взаимодействием.
Кэврик уставился на меня; ужас и шок на его лице сменились оцепенением, пустотой.
– Да ну на хер, – буркнул он, вскидывая руки.
Я ожидала большего драматизма. Но, с другой стороны, в Уэйлессе ставят дерьмовые оперы.
– На хер, – повторил Кэврик, поднимаясь на ноги, и побрел прочь из воды. – На хер эту реку, на хер этих женщин-растений, на хер этот мир. – Он умолк, силясь стряхнуть с ботинка водоросль. – На хер вот это растение особенно.
– Эй, – позвала я, когда он прошел мимо меня, и для убедительности подняла Какофонию. – Эй! Куда пошел? Мне нужно, чтобы ты…
– И тебя, Сэл, на хер. – Кэврик рывком развернулся и ткнул в мою сторону пальцем. – На хер тебя, твой револьвер и помощь тебе. – И он опять ломанулся куда-то в сумрак Шрама. – Я мог испустить последний вздох, захлебываясь кровью в легких, пока братья из Обители скармливали бы мне мои собственные глаза, и даже такая участь лучше, чем остаться живым тут с тобой.
Я моргнула. Стоило, конечно, все-таки хорошенько его обложить, однако я была немало впечатлена таким всплеском чувств. Может, сия опера не так уж плоха. Да и вообще-то он был до сих пор нужен.
– Ты куда пошел? – повторила я. – За Вепрем присматривает Конгениальность. Без меня ты внутрь не попадешь. И мимо нее тебе никак не пробраться.
Птица, заслышав свое имя, подняла голову. И, ничуть не поддержав мои угрозы, не обратила на Кэврика ровным счетом никакого внимания, когда тот протиснулся мимо. Впрочем, Кэврик ее тоже не заметил.
– Да забирай. Мне плевать.
– Чего? Это же собственность Революции, дружок! Разве она тебя не волнует?
– Это глыба металла. – Он хмуро оглянулся через плечо. – Революция – это не машины и металл. А люди. Мужчины. Женщины. Защита тех, кто не может защитить себя сам, и справедливость для них. А вовсе не сопровождение скитальца и вонючей птицы на подлое блядство с растениями… женщинами… существами! – Кэврик опять вскинул руки. – Делай, что тебе на хер вздумается. А у меня есть долг.
Я проследила, как он уходит. Как просто сейчас взять и выстрелить в спину. Но я припасла для него не пулю. А кое-что гораздо хуже.
– А этот твой долг включает в себя пункт «бросить детишек на верную смерть»?
Кэврик застыл так резко, что чуть не шлепнулся на землю. Как будто по причиндалам получил. Я не говорю, что это не было низко. Но и что была не права, тоже не скажу.
– Что?
– Вы явились в Старкову Блажь искать своих солдат, верно?
– Агентов Неумолимого и Карающего, – произнес Кэврик. – Мы получили сведения о скитальцах, которыми особо интересуется Ставка. Наши люди их преследовали.
– А ваши люди знали, что преследовали эти скитальцы?
Кэврик покачал головой. Я посмотрела на текущую вдаль Йенталь.
– Но ты знал. Или узнал теперь, неважно.
– Что? – охнул Кэврик.
– Ты видел дело их рук – городскую площадь, черную землю, трупы. – Я искоса на него глянула. – Ставка вообще рассказывает вам о Скратах?
Кэврик уронил челюсть. Напрягся.
– Разумеется. Они – чудовища. Как и все магическое.
– Не как все магическое, – негромко возразила Лиетт. – Знания о Скратах… ограничены. Даже у Вольнотворцов. Скраты родом извне, их могут призвать лишь редкие маги – и лишь огромной ценой. Скратам не место в этом мире, и потому они не связаны его законами. Однако, по той же причине, они не могут существовать тут вне здешнего сосуда.
Кэврик с трудом сглотнул.
– То есть?..
– То есть, – заговорила я, – Скрату нужно тело. Иногда – много тел, если первое не подойдет. – Я, сама того не осознавая, провела пальцем по длинному шраму у меня на груди. – Те, что помоложе, сопротивляются меньше, проживают дольше. – Я закрыла глаза. – Тянутся лучше.
Я не видела ужаса во взгляде Кэврика. Незачем. Я его чуяла – тот самый надсадный, неверящий ужас, который охватывает всякого ноля, когда тот осознает всю пропасть между ним и магом. Чуяла, как Кэврик силится выразить страх и ярость, что боролись на языке и не находили выхода.
– Но зачем им Скрат? – наконец разрушил тишину голос Кэврика. – Ты знаешь?
Открыв глаза, я увидела человека, который истово нуждается в ответе, в причине, почему кто-то стремится сотворить нечто столь жуткое. Мне доводилось видеть этот взгляд прежде – у вдов, ждущих известий о мужьях, у дедов, ждущих у порога возвращения своих детей, – отчаянную надежду на проблеск света среди всей этой гнуси.
Нет ничего труднее, чем лгать такому взгляду.
– Нет, – сказала я. – Но собираюсь узнать. И остановить их. – Я затянула палантин плотнее. – Иди, если хочешь. Ты и так доставил нас сюда. Но если ты хочешь кому-то помочь… вот он, твой шанс.
Кэврик умолк, опустил взгляд. Лучше бы обругал меня, не поверил мне или заорал, что ли. Хоть как-то нарушил тишину. Потому что в этой тишине я чувствовала, как взгляд Лиетт клинком вонзается мне в горло.
Она ничего не сказала, но я видела, как за стеклами ее очков пылает гнев. Она знала, что я преследую имена, скитальцев, убийц. Но ведь Лиетт считала это лишь очередной моей причудой – мол, я прогуляюсь, прикончу кучку людей, а потом мы вернемся, сядем попивать винцо и притворимся, что способны стать нормальными.
Может, она только сейчас осознала, что я гоняюсь за чудовищами. Или, может, всегда это понимала и просто хотела притвориться, что все не так. Может…
Может, она просто хотела притвориться, что я не настолько сломана.
Поднялся ветер. Я развернулась, увидела в небе черные тучи, лениво наползающие все ближе. Клубы тумана, густого, плотного, как стена, зазмеились над поверхностью реки – и я как никогда им обрадовалась.
– Явились, не запылились, – буркнула я.
Кэврик подскочил от неожиданности. Лиетт охнула, выронив растения. Туман тем временем окутал нас полностью. Он пронесся над рекой и берегами в считаные мгновения. Когда младший сержант потянулся к штык-ружью, которого не оказалось на месте, – как он думал стреляться с туманом, правда, можно только догадываться, – мы уже утонули в плотном сером облаке.
– Что за нечестивая магия? – прошептал Кэврик.
Я не стала отвечать. Революционный разум подобен машине. Они предпочитают идейно простые оперы, еду без приправ и браки по расчету. Полная откровенность, никакого воображения и драгоценные крохи разума – иначе Кэврик, вероятно, заметил бы, что туман, густой, пропахший влагой, совсем не холодил.
Думаю, я могла бы объяснить, что за магия его создала, – если бы у меня возникло такое желание. Однако через еще несколько мгновений я расслышала гулкий рык двигателя. Ну, тут-то Кэврик должен был догадаться и сам, раз уж нас не пристрелили.
Из тумана медленно выплыл корабль, массивный, из железа и древесины, с широким плоским носом и водяными колесами по обе стороны. Его двигатель, совсем не похожий на шумную штуковину внутри Вепря, тихонько ворчал, толкая корабль к берегу. Нос скользнул вниз, превращаясь в металлический трап. И, как только в тумане соткались черные силуэты, крадущиеся вниз по этому трапу, я опустила руку на Какофонию.
Оружие против тумана бесполезно, спору нет. А вот против щуплого гаденыша, который его создал?..
Еще как, если он не захочет играть по правилам.
Готова поспорить, их было где-то шестеро, хотя насчитала только трех. Пеплоусты предпочитают держать половину отряда в тени. Понять, какого пола человек под черным плащом и маской в виде вороны, невозможно. Да и вряд ли это имело значение. В конце концов, черным арбалетам, которые целились в меня, абсолютно насрать, кто спустит их тетиву.
И все же – меня до сих пор не пристрелили, а это хороший знак.
Если, правда, они не собирались взять меня живьем и под пытками выяснить, как я обнаружила их условленное место, а это плохой знак.
Или они знали меня в лицо и поняли, что я, возможно, могу им пригодиться, что я, возможно, заключу с ними сделку, а это хороший знак.
Или они знали меня в лицо и вспомнили все говно, которое я выкидывала и которое похерило им бесчисленное множество дел, и теперь размышляли, как бы не убить меня сразу, а сначала скормить мне мои же собственные внутренности, а это плохой знак.
В общем, теперь тебе ясно, что я имею в виду, когда говорю, что иметь дело с Пеплоустами сложновато.