Ее взгляд скользнул с окна на дверь и на юного стража подле нее.
Или, подумала Третта, может, стоит просто-напросто напиться, кого-нибудь трахнуть и озаботиться всеми этими вопросами завтра.
Парнишку перевели сюда лишь месяц назад, вряд ли ему больше двадцати шести – уже знает, что делает, но еще не превратился в сплошные шрамы и шипы, как остальные… как она сама. Они обменивались ни к чему не обязывающими любезностями – флиртовали в той мере, в которой дозволяла Революция, однако у женщины ее ранга есть потребности и привилегии, чтобы эти потребности удовлетворить, если он согласится.
Заманчиво. Когда командование становилось тяжелым ярмом, было заманчиво все забыть. Кровожадные толпы снаружи, предателей, незаметно снующих в рядах Революции, невыносимую женщину, которая пролила на них свет. Напиться, сказала себе Третта, трахнуть этого стража, а потом выстрелить Сэл в голову, и дело с концом. Просто. Действенно.
Кто бы ее обвинил?
«Мать Кэврика, – шепнул тихий голосок. – Отец Кэврика. Твоя мать. Твой отец. Революция. Все, кто верил в тебя и возвел в ранг, наделил властью найти пропавшего солдата. Тебя винят они. И ты винишь себя».
И Кэврик останется пропавшим без вести.
Третта надеялась, что этот голосок в недрах ее головы давным-давно умер на поле боя. Он имел привычку всплывать в самое неподходящее время. Третта закатила глаза, вздохнула, решилась.
– Солдат, – позвала она.
Страж вытянулся по струнке, словно все это время ждал ее взгляда – и она знала, чего еще он ждал. Он бросился к ней, замер чуть ближе необходимого, отточенным движением отдал честь.
– Мэм?
– Казнь переносится на утро, – произнесла она. – Сообщите стражам, чтобы они разогнали толпы. В случае неповиновения – применить огонь на поражение.
– Что?! – взвизгнул клерк Вдохновляющий. – Военный губернатор, вы не можете таким образом нарушать регламент! Этот скиталец, она опасна. Она дикарка. А ее оружие…
– И по пути сопроводите клерка Вдохновляющего к его столу.
– Есть, мэм. – Солдат взял клерка за плечи и потащил к его месту в другом конце помещения.
– После – сообщите повару, что понадобится еда, – выплюнула приказ Третта, испытывая отвращение. – Если пленница пока остается в живых, мы должны кормить ее еще один день.
Страж силком усадил клерка за стол, кивнул. Третта ответила тем же.
– И, солдат?..
– Мэм?
– В моих комнатах бутыль вина. – Пауза тянулась клинком в холодном теле. – Принеси. И два бокала.
29Шрам
Какофонии,
Дражайшей прелести,
Занозе в наших задницах,
Мы хотели бы выразить тебе признательность за спасение нашего корабля. Одновременно мы хотели бы изобразить тебе неприличную фигуру из одного или нескольких пальцев, так как «Усталая мать» оказалась в опасности в первую очередь именно по твоей милости.
Этот корабль трудится на износ, тупая ты сука.
И тем не менее ущерб сочтен по большей части поверхностным, так как ты благородно отправилась сражаться с нарушившим наше спокойствие мастером неба. Прискорбно, что в процессе ты не погибла, но мы крайне надеемся, что получила достаточно ран, чтобы боль мучила тебя еще долго.
Ах, ну… Быть может, в следующий раз.
К счастью, по всей видимости, он сохранил свой имперский кинжал – кто его знает, где именно, когда мальчишка столь скудно одет, – и награда за голову Креша Бури принесет внушительную прибыль. Мы уже начали торги с шестнадцати фунтов металла.
Выходит, ты годишься не только на говно.
Принимая во внимание твой самоотверженный поступок, кинжал, Прах, который мы собрали с его трупа, и тот факт, что ты принесла нам херову тучу денег, Пеплоусты в своей безмерной добродетели предпочли тебя не убивать, не калечить и не пытать.
Наши поздравления.
Кроме того, мы считаем уместным поощрить тебя сведениями, которые ты стремилась заполучить. Мы действительно торговались с Враки Вратами за обелиск-средоточие, которое реквизировали из катакомб Обители. И мы также действительно знаем, для чего он намеревается его использовать. Теперь ты, вероятно, тоже знаешь. Или?
Так или иначе, как ты, без сомнения, понимаешь, для сего ему необходимо колоссальное количество магии. Подобная вещь способна лишь воззвать к Скрату, постелить ему, так сказать, ковровую дорожку. Чтобы впустить его, необходим сосуд в виде жертвы. Или несколько.
Однако ты и это уже знаешь, верно, милая?
Для того, что вознамерился совершить Враки, потребуется жертва куда значительнее, а сцена – куда более… исключительная. Скрата можно призвать магией. Однако для того, что Враки жаждет с ним сотворить, понадобится целая нация.
Итак, мы, разумеется, не выдадим, куда он отправился. Если пойдет молва, что Пеплоусты предают своих покупателей, кто же станет с нами иметь дело? Не говоря уже о том, что за избавление нас от Бури ты уже получила все причитающееся. У нас есть определенные принципы.
А еще – мы тебя ненавидим.
Сама понимаешь.
Однако мы можем указать направление. От Старковой Блажи Враки в поисках великого источника дремлющей магии отправился на север. Ты ведь помнишь, что стряслось на севере, верно, милая?
Что ж, мы наговорили лишнего. Уничтожь письмо после прочтения, само собой, иначе мы тебя отыщем.
С наилучшими пожеланиями,
Йок
Достойной смерти,
Пуи
Шла бы ты на хер,
Ган
Плевелы.
Мысль пришла столь внезапно, что я даже не поняла, была ли она моей. Однако она засела в голове словом, которое я не могла вспоминать без глубокой боли в груди и шрамах. Оно звенело в ушах надтреснутым колоколом на стылой башне, и с каждым ударом мои вдохи становились все короче.
Плевелы.
Трое говорили загадками – ровно в той мере, какой требовал профессионализм, – однако иного мне и не нужно было. Они знали, что их письмо вкупе со сведениями от Креша приведут меня лишь к одному выводу.
У Враки был план. У него был Скрат. У него были сосуды. Не хватало только магии, чтобы все осуществить. Невероятное количество магии, что заполнит собой воздух, воду, землю. И здесь его не достать.
Враки вернулся к Плевелам.
А значит, придется и мне.
Я окинула Йенталь взглядом. Туманный покров, который соткал Некла, удалялся вниз по течению, «Усталая мать» во всем своем внушительном великолепии постепенно растворялась в дымке. Гроза, возвестившая о явлении Креша, обернулась едва слышным рокотом грома и моросью.
Ну, по крайней мере, сырость не погасит мой костерок. Я, не теряя времени, смяла послание и бросила его в огонь – такова этика нашего ремесла.
Затем я вытащила из кармана потрепанный пергамент, посмотрела на длинный выцветший список имен. Склонилась, закрывая лист от дождя, достала перо и жирно зачеркнула два слова.
Креш Буря
Посмотрела на нее, эту короткую линию, рядом с двумя другими, уже потускневшими. Они напоминали шрамы, как у меня на теле, черные линии, повествующие свою черную легенду. Из списка на меня смотрели еще тридцать имен, задумчиво, словно вопрошая, вспоминаю ли я о них, как прежде.
Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Свернула лист, убрала во внутренний карман плаща. Ладонь мимоходом скользнула по рукояти Какофонии; его жар сменился теплом, приятно согревающим среди непогоды. Он остался удовлетворен схваткой.
Ну, хоть кто-то.
Я ни о чем не сожалела. Креш должен был умереть, и на это была масса причин. И дело даже не в том, что я ощущала пустоту. Любой, кто скажет, что месть опустошает, просто недостаточно ради нее старался.
Дело в том, что я ощущала… бессилие.
Все свершилось каких-то несколько часов назад, а я уже едва могла вызвать в памяти его лицо. Страх в глазах, дрожь губ, когда он меня умолял. Даже когда я проткнула ему глотку мечом, я все еще видела его ухмылку. Все еще слышала его смех. Все еще помнила темное место, куда он меня переносил.
Как будто он и не умирал вовсе. Или остался недостаточно мертв.
Задумалась – а будет ли когда-нибудь достаточно? Все они?
Джинду?
Этот вопрос меня и опустошил. Но лишь потому, что я знала ответ.
Капли дождя стали крупнее. Огонь плюнул искрами, зашипел. Я вернулась к берегу реки, где стоял Вепрь, холодный, безмолвный, словно склеп. Без рвущегося из двигателей пламени он походил на оболочку давным-давно сдохшего жука, уродливую, пятнающую равнины металлическую хворь.
Забавная штука с оружием: когда вокруг некого убивать, ты начинаешь замечать его уродство.
Я подошла к двери, дважды стукнула. Тишина. Дождь просочился под палантин, к рубахе. Я выругалась под нос и снова заколотила в дверь. Она открылась, когда я вымокла почти до нитки.
– Твою ж мать, – прорычала я, – ты там что, марафет наводил?
Извинение бы не помешало. Сарказм – тоже сойдет. Ответное ругательство – в принципе, заслужено.
Но Кэврик молчал. Он просто стоял на пороге, глядя на меня сверху вниз пустыми глазами. А потом тихонько вернулся к панели управления.
Я заворчала, но не стала возмущаться дальше и закрыла за собой дверь. Стянула палантин, разложила его на скамейке сушиться. Тронула край рубахи, подумав, не отправить ли ее туда же. Передумать заставила не скромность – скорее, боль в руках и спине. Сырость никогда не шла моим шрамам на пользу. Как и жара. Как и любопытные взгляды.
Как у Лиетт. Кэврик повернулся ко мне спиной, но от ее взгляда я не могла скрыться. Она следила за каждым моим шагом, словно я вдруг стала чужаком, опасным существом, выползшим из дождя. Может, так она и считала.
И часть меня – злобная, желчная часть, которая пряталась после той ночи, – хотела поинтересоваться, сломано ли это создание тоже, нуждается ли в починке.