Поэтому мы так любим оперы.
В этом и заключается ложь. Можно закалить ее крепче некуда, отшлифовать до блеска, отточить так, что она разрежет и камень, но метнет ее все равно твоя рука. И всякий раз ты рискуешь промазать.
А я? Ну, я хороший стрелок.
Но не настолько.
30Плевелы
До Империума была Империя.
До Революции была кучка слуг-нолей.
И до Плевел, выжженного адского пейзажа с разрушенными городами, почерневшими равнинами и обращенными в пепел поселениями, было наипрекраснейшее место в Шраме.
Ты, разумеется, знаешь историю. Чуть больше поколения назад Безумный Император уверился, что за океаном лежит земля, и незадолго до того, как его свергла собственная дочь, получил подтверждение. Империя открыла Шрам, и было решено, что ей надлежит взять более высокопарное название – Империум.
Император отправил своих прислужников-нолей осваивать эту землю. Ноли обнаружили севериум и Реликвии. Севериум стал основой их оружия и машин. А потом, когда на берега Шрама высадился Империум со своими магами, их ждал уже не легион слуг. Их ждала Революция.
До тебя доходили все россказни о том, что стряслось потом. Битвы, войны, обагрившая землю кровь.
Но никто никогда не упоминает о ее красоте.
В те времена ее называли Эданиа Алькари – или Лазурная Надежда по-староимперски.
Среди пустошей и тенистых лесов Шрама она была первозданным раем. Холмистые луга, по которым бродили исполинские звери и стаи длинноногих птиц. Бурливые потоки великих рек, синими шрамами прорезающие скалистые горы. Глубокие пещеры с избытком руды, зеленые леса, полные древесины и дичи.
Горстку нолей и имперцев, которым удалось возвести на этой земле города, называют истинными счастливцами.
Ну, и, разумеется, ты знаешь, что стряслось потом.
Луга перепахали революционные танки и обратила в прах имперская магия. Зверей забрали на военные нужды, птицы пошли в пищу. Имперцы обратили реки в лед в попытке взять революционеров измором. Революционеры взорвали пещеры и шахты, чтобы лишить имперцев ресурсов. Леса выжгли до обугленных остовов, равнины обратились в пыль, а выстроенные на них города… эти удивительные чудеса технологии и магии…
Что ж, они стали Плевелами.
Скелетами старого мира. Трупом покоя, просуществовавшего несколько мимолетных мгновений, пока ноли знали свое место, а имперцы верили, что никто не в состоянии бросить им вызов. Колоссальный монумент войны, что подарила Шраму его название.
Одни взирают на Плевелы ошеломленно, в благоговейном страхе, тщетно гадая, каким же был мир в тот краткий миг гармонии. Другие смотрят на них, ощущая безмерную печаль, сплетенную с отчаянием, что города можно столь легко, столь безвозвратно уничтожить.
А я?
Я в тот момент разговаривала с куском металла в своих руках.
Конгениальность вернулась с утра пораньше, когда дождь уже прекратился и грязь затвердела достаточно, чтобы по ней можно было двигаться. Бóльшую часть дня мы уверенно перли вдоль Йентали, пока развилка не увела нас дальше на север, вглубь Плевел. А это, как выяснилось, тьма времени для того, чтобы испытать страх, трепет, печаль и, наконец, то чувство, что теперь растекалось у меня по венам.
Долгие часы в дребезжащем по округе Вепре обратили все эмоции в мутную подрагивающую мешанину ужаса и горя. С каждым прерывистым вдохом они лились по горлу в сердце, а оттуда вниз, к ладоням. И он пил их с ладоней. Латунь Какофонии, казалось, гудела собственной жизнью, улавливая каждую каплю этого ужаса, глотая его с ухмылкой, что неизменно становилась шире.
Это, конечно, бред. Он ведь просто револьвер.
Ну, вернее, не просто револьвер, но жизни в нем явно не было.
Я оторвала от него взгляд – желая избавиться от ощущения, что он смотрит на меня в ответ, – однако в Вепре было немного вариантов для передышки. Конгениальность свернулась в клубок, утомившись после прогулки. Кэврик управлял Вепрем. А Лиетт…
Лиетт по-прежнему хранила молчание. По-прежнему не смотрела на меня.
По крайней мере, когда я смотрела на нее. Иногда я чувствовала, как она задерживала на мне взгляд. Как ее губы силились найти слова, вопросы – то, что нужно сказать, чтобы меня починить.
И всякий раз я просто опускала взгляд на свои ладони, татуировки, шрамы. Задумывалась о том, что злит сильнее – мысль, что мне якобы нужна починка, или тот факт, что, даже будь я согласна, я понятия, блядь, не имела, как это сделать.
И всякий раз я чувствовала, как револьвер вспыхивает немного ярче, как тепло в нем пульсирует все сильнее, раз, два, три. Как сердцебиение.
– Долго еще? – прорычала я затылку Кэврика, чтобы отвлечься от этого звука.
– Плевелы тянутся на три сотни миль. Мы сожгли большую часть топлива, можем проехать еще примерно миль пятьдесят, чтобы нам хватило на обратный путь на дружественную территорию. – Кэврик оглянулся через плечо. – Так что если ты надумала более конкретный пункт, чем «север», сейчас самое время.
Пеплоусты не сказали, куда именно в Плевелах отправился Враки. Но было и не нужно. Я слишком хорошо знала Враки и все его грани – безумца-душегуба и гения, коими безумцы-душегубы столь часто являются. А вот чего ему не хватало, так это творческой жилки.
Призыв – искусство настолько редкое, что его приверженцев можно сосчитать едва ли не по пальцам, и все они не способны призвать Скратов. Замысел Враки требовал колоссального количества магии, какое можно найти на земле, которая была столь обезображена магией, что вся пропиталась ею. Однако заигрывать с подобной силой опасно, и чтобы свести риски к минимуму, Враки отправится в знакомое место.
Среди Плевел со всеми их трупами и обугленными руинами найдется множество мест, где Враки будет чувствовать себя как дома. Но теперь, когда я знала, что ему нужно еще больше силы, оставалось лишь одно место.
Потому что лишь за одно место Враки нес ответственность лично.
Я не стала рассказывать об этом Кэврику. В основном потому, что не планировала брать его с собой. Как только подберемся достаточно близко, я собиралась огреть его по голове, а потом исчезнуть вместе с Конгениальностью. Пусть Кэврик очнется и двигает куда там ему надо.
Он приятный парень. И все-таки – приятный парень из формирования, у которого по-прежнему есть веская причина пытаться меня прикончить. Вдобавок он так славно переносил свое «похищение». Он доставил меня достаточно далеко, так что я с радостью отпустила бы его восвояси.
– По крайней мере, – пробурчал Кэврик, – скажи, где остановиться, чтобы проветрить.
А вот не выклюют ли ему прежде глаза – зависело не от меня.
Конгениальность в своем углу вытянула шею и возмущенно крякнула. Она, вероятно, сообразила, что речь шла о ней. Она у меня смышленая, чертовка мелкая. Впрочем, жрала она в тот день выдающуюся мерзость, так что Кэврик, возможно, говорил дело.
Подняла взгляд и Лиетт. И снова открыла рот, и снова у меня заныли шрамы. Поэтому я поспешила чем-нибудь заняться.
Я поднялась на ноги и оттянула дверь Вепря в сторону. Высунулась, держась одной рукой, другой натянула повыше палантин, чтобы защититься от ударивших в лицо горячего ветра и каменной крошки.
Вокруг, насколько хватало глаз, тянулся пепел – равнины выжженной земли, камней и деревьев, давным-давно стертых в порошок. Вдали затмевали свет великие вихри. Пепел и пыль, пепел и…
– Стой, – шепнула я.
Вот. Силуэты на фоне мутного неба – руины построек, остовы башен и казарм, сорванные ворота и стены, лопнувшие, словно фрукты от удара о землю. Даже разрушенные, они стояли крепко, пусть и не высоко, не желая угасать и уходить в небытие. Песчаная буря, способная затянуть само небо, не могла затмить ни неумолимые разрушения, ни удивительное искусство мастеров. И сквозь вихри виднелся одинокий шпиль, увенчанный потрепанными останками стяга, который ветра все никак не могли одолеть.
Я знала эту башню. Я знала этот форт.
И, судя по тому, как обжег мне ладонь Какофония, не я одна.
– Вон там! – перекричала я стон ветра. – Еще миля, и все! Останови вон там!
– Что? – крикнул в ответ Кэврик. – Уверена?
Да. Увереннее не бывает. Отпрыски, мне помогите.
Двигатели Вепря взревели. Силуэт впереди стал четче. Показались разбитые окна, снесенные дымовые трубы кузниц. Башенки, что старались держаться прямо, створки ворот, что цеплялись за свои проржавевшие петли. Он стоял у подножия горы, вздымаясь короной на разбитом челе усталого, побежденного короля.
Когда-то этот форт был горделив, что та гора. Когда-то в нем обитала тысяча солдат и пять тысяч счастливых людей: ремесленников и ремесленниц, мужей и жен, семей. Когда-то он был ценнейшим перстнем на руке Революции.
Пока в его двери не вошел Враки Врата.
Под колесами заскрипела пыль. Двигатели перешли с рева на низкое рычание. Затем Вепрь умолк. И заговорил ветер. Не так, как с Крешем; он не выл, не заходился криком. Он шептал, стонал, как матери, что хоронят детей, как отцы, что просыпаются ночами и видят рядом пустую постель.
Одна из странностей Плевел. Из тех, что тебя не убивают.
Я спрыгнула на землю. Под ботинком хрустнуло. Я не стала смотреть; знала, что увижу то, что уставится на меня в ответ.
Хрустнуло громче – за мной наружу выбралась Конгениальность. Встревоженно гукнула и огляделась, но на этом все. Зверье избегает Плевел по тем же причинам, по которым туда не следует соваться и людям. Но все-таки для девицы, что однажды по шею зарылась в кишки недельного мертвеца, она слишком нервничала. Правда, держалась она посмелее, чем…
– …Генерал помилуй! – высунулся из Вепря, цепляясь за дверь, Кэврик. – Это ведь не нормально, да? – Поежился, заслышав стон ветра. – Почему он издает такой звук?
Я пыталась пропустить его мимо ушей.
– Я ничего не слышала.
«Зато определенно почуяла, как ты обделался», – хотела добавить я, но решила, что и так слишком часто угрожала его пристрелить. Зачем еще и язвить?