– И ты выбрала это. Только посмотри. – Ее крик прорвался сквозь ветер. – Посмотри! Ты предпочла это мне. Ты предпочла это всему тому, что я могу для тебя сделать. Ты предпочла груду камней, список имен, этот… этот гребаный револьвер! – Она скрипнула зубами, словно хотела вернуть пролитые слезы обратно. – И я не понимаю, что во мне не так.
– Дело не в тебе, – ощерилась я в ответ, и слова показались мне чуждыми, мысли – далекими. – Дело в них. Если я их не остановлю…
– Не «если». Остановишь. Потому что хочешь. А когда ты чего-то хочешь, ты не позволишь ничему встать на пути. Я беспокоюсь не о том, что ничего не выйдет. А о том, что все получится. – Лиетт обхватила себя руками, опустила голову. – Ты убьешь эти семь имен. Всех из списка. И этого все равно окажется недостаточно. Ты продолжишь охотиться, сражаться, уходить, и я… я…
Лиетт уронила взгляд. На долгий миг мне казалось, что она вот-вот рухнет, станет еще одним трупом на этой черной земле.
Но этого не случилось. Лиетт вновь устремила взгляд на меня. И далеко не всякая рана приносила мне столько боли.
– Ты заставляешь меня чувствовать себя гребаной дурой, знаешь? Ведь даже понимая все это, я никуда бы не делась. Я все равно осталась бы с тобой. Если бы ты только сказала, что однажды это кончится.
Она смотрела. Я молчала.
– Сэл, – шепот.
Взвыл ветер.
– Прошу, – прохрипела Лиетт.
Мой слух заполняли чужие голоса. В голове не осталось мыслей, слов, которыми я сумела бы все исправить. Если действительно постараться, я бы их нашла. Выдала бы милую фразу о том, что она предел моих мечтаний, что я больше всего на свете хочу все это прекратить.
Но я не могла ей лгать. Не об этом.
И я не могла ей сказать, что наступит день, когда это кончится.
Лиетт отвернулась. Взвыл ветер, заглушая ее шаги. Пески стали пеленой, превращая ее в тень, что становилась все меньше.
Я молча смотрела ей вслед.
Как она уходит.
Как скрывается из виду.
И я услышала кое-что еще. Звук шел из недр горы, прорезая ветра и землю, просачиваясь сквозь мою кожу, сквозь мой череп. Я различила единственную прекрасную ноту на лишь мне понятном языке.
Так песнь Госпожи Негоциант откликалась на зов мага.
И я последовала за ней.
31Бессонная
Во тьме горы остались лишь звуки.
Дыхание, сбивчивое, сквозь палантин, чтобы спастись от пыли. Сердцебиение под шрамом, ровное, гулкое. Песнь Госпожи Негоциант, невыносимо далекая и до боли близкая.
И сквозь это все – он.
Шипение раскаленной латуни в кобуре. Лязг металла при каждом шаге. Если бы я его не знала, поклялась бы, что он смеется.
Какофония был доволен.
Доволен, что мы следовали за песней Госпожи. Доволен, что в итоге мы найдем Враки. Доволен, что мы избавились от всего, что меня отвлекало, от Кэврика, от Лиетт…
Лиетт.
А еще я слышала мысли. Они приходили из глубин и говорили, что не стоило ее оставлять, надо вернуться, что в этой тьме нет ничего лучше нее. Однако их душил мрак, заглушал звук.
Дыхание вырывалось хрипом. Билось сердце. Смеялся Какофония.
Я подобралась слишком близко, чтобы развернуться и уйти. За Лиетт. За Кэвриком. За чем угодно. Все, что нужно мне, – здесь, внизу. Среди камней под моими ногами. В смыкающихся все сильнее стенах туннелей. В иссякающем позади свете, в магической песне, манящей вперед.
В последних лучах, что упрямо последовали за мной, я различила усохшие опорные балки, проржавевшие рельсы, разбросанные кирки и молоты. Гора Бессонной когда-то была шахтой. В те времена, когда тут жили не трупы, а люди.
Слух резануло новым звуком. Вой ветра. Грохот содрогнувшейся земли. Крик. Мольба о пощаде. Голос, предназначенный мне одной.
Он вырос столпом пыли, соткался из теней. Булыжники и камни образовали колонны ног, вылепили из себя тело, лицо.
Отголосок.
Прокля́тая дрянь увязалась за мной в туннель. С каждым неуклюжим шагом его облик становился отчетливей. Из бесформенных клубов пыли и грязи он превратился в человека в тяжелом мундире, с военной саблей у бедра, с гримасой ужаса.
Революционер. Или… кто? Их мундир, а лицо – не похоже. На нем застыла маска паники. Щеки впали, губы облезли, обнажая десны. В глазах не было ничего, кроме страха. Эдакий труп, научившийся ходить. И вместо крика его рот распахнулся хриплым, полузадушенным стоном:
– Помоги мне.
Он зашаркал ко мне. Я обнажила Джеффа.
– Не могу найти свою семью.
Он поднял руки. Я разглядела его вылепленные из песка зрачки.
– Что с нами стряслось? Моя кожа…
Я ударила. Его затылок взорвался песком. Тело рухнуло грудой камней и пыли. Крик отразился от стен, ударил по ушам.
Я крепко зажмурилась, пытаясь унять боль. В голове наконец прояснилось. Я открыла глаза.
Не стоило.
Их стало больше. Они вытягивали себя из пыли, собирали себе тела из камней и спертого воздуха. Женщины. Мужчины. Дети. Солдаты. Торговцы. Матери. Старики. Все со впалыми лицами, страхом в глазах, усохшими, кривыми конечностями.
И все брели ко мне.
И несмотря на звон в ушах, я их слышала.
– Что они делают! Мы мирные! Мы ничего не сделали!
Нет. Я их чувствовала.
– Они идут! Прячьте детей в бункеры! Уводите их!
Ушами. Головой. Кожей.
– Что со мной? Я… я распадаюсь на куски! Руки… посмотри на мои руки!
Шепотки на тонких паучьих ножках ползли мурашками по коже, просачивались глубже.
– Почему они так поступают? Что мы им сделали? Мы сдаемся! Сдаемся!!!
Их голоса слились в один долгий, громкий вопль перемолотого камня. Они стали стеной пыли и полных ужаса лиц, высохших костей, сгнивших рук, что тянулись ко мне.
Должна бежать. Должна освободиться. Голос в моей голове выл, колотил по стенкам черепа, пытаясь достучаться до меня сквозь бесконечный гул мучений.
Я попятилась. Подняла клинок. Снова шагнула назад.
И рухнула.
Я ждала удара, ждала, что камень прорвет мне одежду, сдерет кожу. Но этого не произошло. Подо мной разверзлась пустота, холодный ветер хлестал все сильнее, а я стремительно падала сквозь темноту.
Вдали забрезжила точка. И через мгновение взорвалась ослепительным светом. Темноту поглотила бесконечная белизна, от которой пришлось прикрыть глаза. Я моргнула, и как только слепота отступила…
Меня окружила безбрежная синева.
Небо. Широкое, ясное, лазурное, словно океан. Земля не неслась навстречу. Не вздымалась вода. Ничего, кроме этих небес и холодного, чистого воздуха.
Я вдохнула. До боли в легких, как всегда любила. Вокруг лениво ползли красивые переплетения облаков. Парили птицы, не обращая на меня внимания. Я была совсем как они.
Я принадлежала этой высоте.
В ушах больше не звенело, не осталось ни воплей мертвецов, ни воя ветра. Не болели шрамы, а на лице сама собой расцвела улыбка. Не было холода; по щекам потекли непрошеные слезы. Я едва ощутила, как губы произнесли слова, которые я даже не успела подумать:
– Эрес ва атали…
И мир вдруг изменился.
Небо окрасилось лиловым, затем оранжевым, словно чьи-то исполинские руки сдавили его, пытаясь выжать весь воздух. А потом эти руки, как будто утратив терпение, просто-напросто перерезали небу глотку, и все залилось алым. На небесном просторе расцвели багряные пятна. Птицы почернели, обернулись пепельными тенями. Холодный ветер захлебнулся запахами дыма и огня. А облака…
Все облака стали красными.
И я врезалась в землю, взметая песок. Удар меня не убил. Хотя должен был.
Я поднялась на ноги. И все, что увидела, – это алое небо, которое лизали языки пламени пылающих домов, которое коптил дым, и столбы золы, словно тучи насекомых. Я увидела стены Бессонной, тлеющие в них дыры. Я увидела людей.
И как они умирают.
Матери тянули за собой рыдающих, теряющих по пути игрушки детей. Солдаты бросали штык-ружья и с криками разбегались, пока не обращались в обугленные, изломанные подобия сухих деревьев. Офицеры выкрикивали приказы, пока яркая серебряная вспышка не перерезала им горло так, что голова скатывалась с плеч.
Посреди я увидела Враки. Черный плащ бился на ветру, длинные волосы разметались, лицо светилось благоговением перед собственной силой. По мановению его пальцев открывались порталы. Из пустоты вырвались исполинские когтистые руки. Блеющие ниты, выпрыгивая из ниоткуда, мчались за глупцами, которые так и не поняли, что спасения нет.
Я увидела, как Джинду носится кругами с клинком в руке, избегая пуль и копий. Его лицо оставалось пустым, лишенным всяких чувств, он едва ли замечал падающие вокруг тела и брызжущую ему на щеки кровь.
Но люди бежали не от этих двоих. Их взгляды были обращены вверх, к алой тени, нависшей над ними кровавым пятном на расцелованном сажей небе. Она протянула руки. Издала похожий на песню звук. А потом из ее пальцев ревущими лентами хлынуло пламя.
За мгновения до того, как их голоса утонули в хохоте огня, люди произнесли ее имя.
Алое Облако.
Пламя обрушилось на матерей и детей, солдат и офицеров, стариков, больных, рыдающих, умоляющих, истекающих кровью. И когда я открыла рот, то не услышала собственный крик, потому что оно обрушилось и на меня.
Мгновенная вспышка ярко-красного жара.
И темнота.
И холодный, спертый воздух. И камень под коленями, над головой, повсюду вокруг.
«Туннели, – сказала я себе. – Я вернулась в туннели».
Попыталась успокоить дыхание, но не смогла. И сквозь судорожные вздохи расслышала шаги.
Подняла взгляд. Увидела, как она идет ко мне. Она вышла из тьмы, сияющая, бледная, безупречная, в своих изящных одеждах; за стеклами больших очков пронзительно блестели глаза. Ее улыбка стала мягче, печальнее. Она остановилась передо мной, опустилась на колени, стерла пальцем слезу с моей щеки.
– Меня… не стало, Лиетт, – прошептала я ей, и мой голос был слишком слаб, чтобы вынести собственную тяжесть. – Я вернулась в Бессонную, под ее алое небо. Я видела, как все умирают, и я… и я…