– А ты-то что об этом знаешь? – ухмыльнулась Гальта. – Ты ничего не знаешь о жертве, через которую мы прошли. Враки знает. Поэтому он и собирался подарить нам нового императора, истинного.
– Скрата, – отозвалась я. – Чудовище в дивной, блядь, одежке. – Я уставилась на нее горящими от боли глазами. – И он снова попытается. И ради этого убьет детей.
Гальта не стала спорить. Даже не вздрогнула.
– Он позаботится о нас. Никто другой не станет.
– Никому другому и не надо, – выплюнула я. – Ты, сука, не можешь сдохнуть. У тебя есть сила. Что еще нужно? Поцелуй в лобик?
– Не смей, блядь, говорить со мной так, будто ты святая, – ощерилась Гальта, и шипы застучали друг о друга. – Я знаю, как ты заработала имя. Знаю, кого ты убила. Знаю скольких. Что, на хер, тебя от нас отличает, кроме того, что у нас есть цель, а у тебя – сколько там тебе металла подкидывают?
Я расправила плечи. Посмотрела ей прямо в глаза. И если Гальта все-таки намеревалась меня убить, я надеялась, что она готова видеть мои глаза всякий раз, как закрывает собственные.
– Потому что обо мне ходят легенды, – произнесла я. – И однажды к ним добавится еще одна, о том, как я всадила клинок в тебя, и в Тальфо, и в каждого из вас до единого. Что Сэл Какофония позаботилась о том, чтобы труп Гальты по прозвищу Шип рухнул в грязь. Что она развернулась и больше никогда не произносила твоего имени.
Гальта, как я уже сказала, одержима паранойей. Вся ее жизнь наполнена болью, и это сделало ее опасливой. Однако паранойя не добавляет осторожности, как паника не равняется самосохранению. Когда все, о чем ты думаешь, это боль, и все, что ты видишь, это стремление мира причинить ее тебе… все, что ты хочешь, – это ударить первой.
Прямо как Гальта, которая потянулась к моему ремню на своей талии, выхватила Какофонию из кобуры и приставила к моей голове.
Я еле успела скрыть усмешку. Гальта знала имя револьвера, держу пари, но не знала его самого. А я – да. Я чувствовала, как он опаляет мне лоб жаром. Как он улыбается. И знала, что он сделает, как только Гальта попытается спустить курок.
Однако она не попыталась.
На ее плечо легла замотанная в бинты ладонь. Выбравшись из тени, Тальфо навис над Гальтой, обратил на нее налитые кровью глаза и прохрипел:
– Вспомни.
И Гальта взглянула на него. И ее палец дернулся, лицо дрогнуло; она сглотнула желание выстрелить. И когда она опустила Какофонию, мне пришлось сдержать желание заорать.
– Мы пришли сюда не ради тебя, ты права, – произнесла Гальта. – Однако Враки знал, что ты явишься. И сказал нам тебя убить. – Она перевела на меня задумчивый взгляд. – Причем помедленнее. Побольнее.
Я ждала продолжения – то ли слово, то ли нож в кишки.
– Однако Джинду просил так не делать.
Все-таки слово. Но лучше бы нож.
Имя ударило столь же глубоко. А потом наружу хлынуло…
Голос Джинду, смеющийся, улыбчивый. Глаза, ясные, пытливые, в которых не было места войне. И тонкие черты лица. Даже после стольких лет я по-прежнему его помнила, могла мысленно проследить кончиком пальца, словно еще один шрам на моем теле. И я гадала, помнит ли он мое лицо. И если да, то помнит ли он, каким оно было, когда он видел меня последний раз.
– Я сказала, ты не заслуживаешь пощады.
Гальта обхватила мою руку шипастой ладонью, потащила меня глубже в темноту шахты. Мои ноги, дрожащие, бескостные, все равно не могли толком противиться.
– Я сказала, что однажды ты всех нас убьешь, – продолжила она, – как обещала. – Гальта помедлила, и в голос ее просочилась ожесточенная горечь. – Как ты убила Креша.
– Что, уже прознала?
– Я знаю, что Враки отправил его за тобой. И что ты здесь, а Креш – нет. – Она вновь вспыхнула. – Так что да, он мертв.
– Тогда ты знаешь, что и остальные тоже, – холодно заметила я.
– Может быть, – ответила Гальта. – Или, может, ты последуешь собственному совету. Может, посмотришь на всех, кого убила, и решишь, что с тебя хватит. Может, лучше воспользуешься шансом, о котором просил для тебя Джинду. – Она глянула на меня. – Я знаю, что показал тебе Тальфо. Знаю, кого ты убила.
– Жутко, – прохрипел Тальфо, следуя за нами.
Я нахмурилась. Стиснула зубы. Не Лиетт, сказала я себе. Тень, уловка, кучка пыли и лжи. Не Лиетт.
Я убила не Лиетт.
Я не такая. Пока нет.
– Если собираешься читать мне лекции об убийствах, – пробормотала я, – лучше, блядь, прикончи уже.
Мы вдруг остановились. Гальта стояла передо мной.
– Джинду просил. Мы согласились.
Она резко меня толкнула. Я отшатнулась на пару шагов. И на третий под ногой оказалась пустота.
– Не заставляй нас лгать ему, Сэл.
Я столько всего не успела ей сказать. Что пусть Враки – самый умный в мире, Джинду – самый быстрый, Гальта, и Тальфо, и все остальные в моем списке – величайшие маги из когда-либо живших, это все неважно.
Они все равно умрут.
Я пыталась удержать равновесие, но руки были связаны за спиной. Попыталась выругаться, но с губ сорвался лишь крик.
А потом увидела пар, что поднимался от сжимающей Какофонию руки. Ощутила жар, который он источал.
Долго же он, сука.
Гальта вскрикнула, выронила револьвер. Лягнула меня, и я рухнула вниз. Какофония отскочил от камня, и мы оба кувырком полетели в зияющую непроглядную темноту.
И оба исчезли.
34Где-то в темноте
Мои сны начинаются прекрасно. Именно так я и понимаю, что меня ждет кошмар.
Я открыла глаза, и он был здесь. Стоял, как всегда, непринужденно высокий – прямой, как клинок у его бедра, – повернувшись ко мне спиной и глядя на горизонт столь далекий, что мне не разглядеть, но для него это было легко.
Думаю, Джинду все давалось легко.
Он поднял идеальную ладонь к идеальному лбу и окинул взглядом незнакомую мне долину. Ветер играл травинками, заставляя зеленое полотно покачиваться и вздыхать, словно живое существо. Облака, столь белые, что почти не сдерживали солнечные лучи, лениво проплывали над головой. Но стоило ему заговорить, как ветерок стих:
– Где он будет?
Голос Джинду – глубокий, такой сильный, что на него можно было бы опереться.
Я стояла рядом. Всмотрелась в долину, речушку, что огибала холмы и впадала в озеро единственной голубой ниткой в моем зеленом гобелене. Указала на поляну рядом с ней.
– Вон там, – из-за ветра пришлось говорить громче. – Два этажа.
– Два?
– А что? Я не заслужила два?
– Ты заслужила двадцать, – рассмеялся Джинду. – Но почва для этого недостаточно ровная.
– Приведу парочку магов, сдвинем почву и подшлифуем песком так, что не подкопаться.
– Ладно, ладно. Два этажа. Что еще?
– Картинная галерея в задней части. И отменный глубокий подвал для вина, разумеется. И кровать таких размеров, что придется на нее выписывать разрешение. – Я почесала щеку и не нашла ни одного шрама. – Две кухни. Две столовые. Одна гостевая комната.
– Почему только одна?
– Три гостевые намекнут людям, что я готова принять их в любое время. Что, соответственно, побуждает их заявляться всякий раз, как им заблагорассудится. Этого мне не надо. Я ведь могу в тот момент быть занята чем угодно.
– Например? – Он рассмеялся, увидев мой сердитый взгляд, и поднял руки. – Ладно, ладно. Но почему не две?
– Две – тоже не дело. Дама с двумя гостевыми комнатами явно наслаждается обществом других. Они как будто говорят, мол, заходи-ка, у меня тут друзья, хочу вас познакомить. А у кого есть время на подобное дерьмо?
– Разумно. Что тогда говорит одна?
– «Я дам приют твоей заднице, но ненадолго, и не думай тут расслабляться или приходить без бутылки дорогого пойла».
– А ты основательно все продумала.
– С того дня, как вступила в ряды. – Я указала левее. – Вон там – стойла и загон для верховых птиц. – Потом правее. – Вон там – сад. – Потом на реку. – Там – небольшая пристань с лодочкой, чтобы плавать по реке.
Джинду медленно кивнул, представляя. Его большие глаза могли увидеть что угодно где угодно. Улыбка, тронувшая губы Джинду, обернулась смехом.
– Дерьмо из-под птицы.
– Чего?
В моем голосе прозвучала совершенно отвратительная обида.
– Нет, выходит красиво, но… не похоже на тебя. – Джинду взглянул на меня и улыбнулся. – Ладно, птичий загон и винный погреб, никаких вопросов. Но кухнями ты пользоваться не станешь и вряд ли заведешь компанию для гостевой комнаты, что уж говорить про две. Еще и лодка? Серьезно?
– Мне нравятся лодки.
– Тебе нравятся большие лодки. На которых нас отправляют с заданиями. А на этой речушке поместится разве что гондола, как на каналах Катамы. – Джинду, смеясь, вскинул руки. – Не пойми меня неправильно. Это ведь сладкий сон катамской аристократки.
Он протянул мне руку.
– Но это не ты.
Его ладони были исчерчены линиями, мозолями после долгих лет упражнений с клинком, пляски эфеса, словно живого существа, в пальцах. Но кончики их по-прежнему оставались мягкими – они могли бы перебирать струны арфы, они не показались бы грубыми, скользя по твоей коже.
Ладонь не убийцы. Ладонь мастера. Бледная, чистая, на которой я не могла представить пятен.
Я взяла ее.
Как всегда.
– Ты спросил, чего я хочу, когда война кончится, – ответила я. – Ну, то есть, конечно, я предпочту регалии Императрицы, тайные рукописи мудрецов, самый громкий револьвер, который только могут изготовить революционеры, тебя и повозку, полную металла, запряженную двумя здоровенными белыми птицами. – Я подмигнула. – Но подумала, что стоит рассуждать реально.
– И реально для тебя это… дом?
– Славный дом.
– Ты можешь получить больше.
– Ты спросил не о том, что я могу получить. А чего я хочу.
– Верно. – Он накрыл мою ладонь своей. Она была теплой. – И ты хочешь меня?
– Я хочу все. – Я запрокинула голову к небу. Солнце уже садилось, окрасило облака своими предсмертными оранжевыми лучами. – И тебя.