Остальные разместились за небольшими столиками и стойками, где аккуратно поедали клецки или прихлебывали суп. Когда я вошла, лишь несколько гостей с подозрением нахмурили седые брови, но я была менее интересным зрелищем, нежели жуки, и на меня быстро перестали обращать внимание.
Оно и к лучшему. Я жаждала внимания лишь одной пожилой персоны.
Она сидела за стойкой у дальней стены заведения, окутанная завесой пара, поднимающегося от кипящих горшков. Спрятанные под платком седые волосы, приземистая фигура в рубахе и фартуке, глубокие морщины и хмурый вид. Она даже не подняла на меня взгляд, продолжая сосредоточенно рубить мясо, овощи, заворачивать их в тесто и бросать в горшки.
Я подтянула к стойке стул. Ко мне тут же прискакал помощник хозяйки, единственный, кому здесь было меньше пятидесяти лет.
– Добро пожаловать, усталая путница! – неприкрыто засиял он, обрадованный наконец увидеть лицо без морщин; остальные гости ничего не заметили. – Надеюсь, вы нагуляли аппетит. Лучших клецок, чем у бабули Атэки, не сыскать во всем Шраме.
Я улыбнулась в ответ. Такое внимание приятно, и можно ненадолго притвориться, что мы всего лишь молодые люди, которые перемигиваются и обмениваются улыбками. Я уже и забыла, когда со мной такое случалось в последний раз.
И случалось ли вообще.
– Это я слыхала. И хотела бы узнать, что в меню.
– О, вам повезло, – отозвался молодой человек. – Сегодня мы подаем особенные клецки, с капустой и перцами, острое блюдо, которое…
– Если не возражаете… – Ужасно не хотелось его прерывать, но пришлось. Я глянула на старуху. – Я хотела бы услышать все от мастера.
Парнишка заметно оскорбился. Однако я внимательно следила за хозяйкой. Та глянула на меня искоса темными, слезящимися глазами. На мгновение мне показалось, что она вот-вот в меня плюнет. Старуха, впрочем, продолжила резать мясо.
– Острые клецки, – буркнула она. – Перцы, капуста, свинина.
– Предпочитаю курицу, – сказала я.
– Кончилась курица.
– Говядина?
– Кончилась говядина.
Я помолчала, пристально на нее глядя.
– А как насчет ротака?
Хозяйка ответила заинтересованным взглядом.
– Мерзкий вкус.
– Зато утолит любой голод.
Старуха перестала орудовать ножом. На мгновение ее косой взгляд стал прямым. И она негромко понимающе хмыкнула.
Повернувшись к разделочной доске, она случайно зацепила склянку со специями, и та покатилась по стойке. Я поймала и потянулась, чтобы ее вернуть. На мою ладонь вдруг легла рука хозяйки, и с тонких губ сорвался не слышный больше никому шепот:
– Десять минут. Наверх.
Я кивнула. Старуха отпустила мою руку, поставила склянку на место.
– Отдохну. – Она стянула фартук, бросила его растерявшемуся помощнику и ткнула в меня. – Ей – тарелку клецок. И воды.
– Виски, – поправила я.
– Воды, – сощурилась хозяйка и, развернувшись, скрылась за занавесью. – Вернусь, как только.
Парнишка сердито вздохнул ей вслед. Выловил из горшка дымящиеся клецки, выложил на тарелку, протянул ее мне вместе со стаканом воды и виноватой улыбкой.
– Простите. Я бы подал вам виски, вот только она его не держит. – Он неловко помялся, потом бросил на меня смущенный взгляд. – Если пожелаете, я мог бы… сбегать в таверну, прихватить вам бутыль?
Я улыбнулась, махнула рукой.
– Не стоит. Уверена, виски только испортит вкус. – Я подхватила клецку, окунула ее в соус. – Но спасибо, что предложил.
– Что угодно! – с широкой улыбкой отозвался парнишка. Кашлянул, встревоженно глянул. – Э-э, то есть если вам что-нибудь угодно, дайте мне знать, хорошо?
– Как тебя звать?
– Триш, – просиял он. – Тришикатака, если полностью. Мои родители были, э-э, из Империума.
Я забросила клецку в рот, прожевала.
– А ты подаешь чертовски хорошие клецки, Триш.
Он улыбнулся так широко, что чуть лицо, на хер, не треснуло. Коротко кивнул и принялся за готовку, хотя я прекрасно видела, что он пытается скрыть румянец столь яркий, что за милю в темноте бы сиял.
Меня хотелось поговорить с ним еще. Не то чтобы он меня заинтересовал, не подумай – он был мил, но все-таки слишком юн. Просто было приятно… ну, знаешь, именно поговорить. Не торговаться, не лгать, не угрожать, а просто побеседовать с хорошим мальчишкой, который готовил хорошие клецки. Иногда сложно вспомнить, каково это. И всякий раз, как я открываю рот, чтобы в очередной раз солгать или выругаться, становится еще чуть сложнее.
Его звали Триш. Он был милым и редко общался с женщинами. И подавал чертовски вкусные клецки.
Знала бы я, что вскоре разрушу его жизнь, мне, наверное, стало бы стыдно уже тогда.
43Клецки бабули Атэки
Однажды фригольд нанял меня избавить их от костолома. Такая огромная, жуткая тварина, похожая на краба с панцирем из черепов. Она перемалывает кости жертв и лепит себе новый панцирь, когда наступает пора размножаться. Костоломы рыскают по полям сражений и кладбищам, выкапывают гнилые трупы и достают кости. Попотеть пришлось охеренно, честно говоря, за столько мне не заплатили.
Но я отвлеклась.
Суть в том, что даже существо, которое жрало трупы, воняло не так страшно, как тот гребаный чердак.
Второй этаж лавки оказался складом потертых горшков, разбитых сковородок и банок с соленьями на хлипких полках. Вполне естественное зрелище для лавки, где подают клецки, однако помимо этого хлама там обнаружились парочка портретов с ряжеными мужиками, сломанный вокафон, сундук со старыми одежками и, в принципе, весь набор дерьма, которое только можно встретить в доме у старухи.
Я не злилась. В этом, в конце концов, и заключался весь смысл.
Я принялась осторожно обходить заплесневелый хлам, каждые несколько шагов поглядывая на стены. И водить носом. От стен несло дождевой сыростью и старостью, но вот напротив ящика с непарными ботинками запах стал чуть менее странным.
Я постучала по стене.
За ней кто-то суетливо засеменил, остановился, выплюнул крайне грязное ругательство и что-то проворчал. Застонали старые петли. Потайная дверь распахнулась, заставив меня отступить на шаг. Из-за нее хлынул теплый свет, вырисовывая на лице хмурой старухи на пороге недовольные тени.
– Сказано было – десять минут, – буркнула она.
– Я ела.
– Прошло двадцать.
– Ну, – заметила я, проскальзывая мимо нее, – в следующий раз лепи клецки дерьмовей.
– Следи за языком, – прошипела хозяйка, закрывая за мной дверь.
После вонючего коридора, оставшегося позади, мне открылась совершенно иная картина – прямо-таки верх утонченности. Лампа омывала теплым, ласковым светом покрытые коврами полы и кожаную мебель. Двери вели в крошечные, но роскошные спальню и ванную. Пахло роскошью – отменным табаком, старинной кожей и еще более старинной выпивкой.
Как раз в таком доме я мечтала бы когда-нибудь поселиться – правда, не хватало окна.
Но, с другой стороны, зачем же выдавать свое укромное шпионское логово?
– Сие будет значить, что я отступлю от совершенства. – Старуха прошла в комнату; ее поступь стала чуть стремительнее, спина – чуть прямее. – А моего положения иначе чем непогрешимостью не добиться. – Он помолчала, глянула поверх моего плеча, хмуро и неожиданно пристально. – Именно поэтому ты ищешь встречи со мной каждые три месяца.
Затем она выразительно глянула на мой плащ. Закатив глаза, я сняла его.
– Разве прошло уже так много?
– В своих интригах ты действуешь подобно часам, Салазанка. – Старуха потрясла ноющей высохшей рукой. После этого жеста ее пальцы вдруг стали сильными, мужскими. – В определенное время можно с уверенностью ожидать, что ты поднимешь грандиозный шум, устроишь стрельбу и, согласно общей тенденции, усложнишь мне жизнь.
– Так себе метафора, – фыркнула я. – Что, возраст берет свое?
Она ощерила зубы – уже не желтые, не гнилые.
– Ты прекрасно знаешь, что это всего лишь личина.
– Каюсь, виновата. – Я усмехнулась – отчасти заносчиво, отчасти подобострастно, что она ненавидела. – Просто решила, что раз ты ее носишь столько времени, то уже останешься старухой навсегда.
Она выпрямилась во весь свой внушительный рост, которым еще недавно не обладала. Ладони, сильные и широкие, сжались в кулаки. Кожа пошла рябью, словно воды озера.
И я уловила песнь Госпожи.
Все это свершилось так быстро, что я едва успела уследить. Туловище вытянулось, спина окрепла, грудь обернулась гладкими мышцами. Ноги разогнулись, лицо разгладилось, кости обесстарились – и я знаю, что такого слова не существует, но понятия не имею, как иначе это описать.
Да и как вообще можно описать работу мастера масок?
Безумная херь – вот, думаю, неплохо для начала. Именно это пришло мне в голову, когда платье на хозяйке заведения вдруг померкло и вместо него возникло изящное одеяние из фиолетового и черного шелка. На ставшем вдруг высоком, поджаром и очень, очень мужском теле.
Она… точнее, уже он смотрел на меня хищными глазами. Я в ответ поморщилась и отвернулась.
– Бля, никогда не привыкну. Вот надо тебе было прямо передо мной это делать?
– Следи за языком, – огрызнулся высокий мужчина, грациозно скрещивая руки на груди. Голос его, пусть и не такой скрипучий, как в женской ипостаси, все же звучал с характерной для возраста хрипотцой. Да и волосы, пусть не цвета темной стали, как у старухи, отливали благородной сединой.
Он мог принять любой облик, разумеется, однако чью бы роль он ни играл – старухи, юноши, ребенка, бродячего пса, – Алотен, глава имперской разведки, всегда оставался брюзгливым старым говнюком.
– И ничуть не поверю, что тебе не доводилось видеть более непристойные вещи, нежели искусство мастера масок. – Алотен прошел к спальне поступью дворянина, замер с нарочитой драматичностью оперного актера. – Откровенно говоря, ничуть не поверю, что тебе не доводилось их самой же и вытворять.
– Да ладно? Ну, я-то тебя смотреть на них не заставляю, а?! – крикнула я ему вслед.