– ДЖИНДУ!
Но он не откликнулся.
Не ответил мне.
Моя плоть разорвалась с яркими брызгами крови. Щека треснула, и разрыв прошел через глаз. Грудь раскрылась от ключиц до живота дырой. Свет рвал мою кожу на части. Кровь уплыла вверх, лениво паря в воздухе дрожащими каплями.
А затем пришел свет.
Изнутри меня вырвалось бледное эфемерное фиолетовое свечение. Не как кровь, а как дым, вырвавшийся из раны. Сквозь разорванную кожу, сорванное дыхание оно просто струилось из меня. Сияние покинуло меня, свое надоедливое пристанище, и устремилось вверх, мимо капель крови, пока не исчезло в ореоле света.
А я осталась лежать на разбитом камне. Осталась истекать кровью из множества порезов. Осталась рыдать… но меня никто не слушал. И я уже знала, что без этого света…
Я никогда больше не взлечу.
– Свершилось, – произнес Враки.
Его глаза были устремлены на ореол надо мной, кружащийся, извивающийся и живой.
– Она приняла наш дар. Теперь, – он глубоко вздохнул, – посмотрим, согласится ли она…
Он не закончил.
Не пришлось.
Она согласилась.
Пронзительная нота песни вернулась. Ореол света дрожал и дергался. Он издал живой стон.
– Тревожно, – прошептал Тальфонанак.
– Что за дерьмо? – прорычал Крешфаран. – Какого хера она творит?
– Враки? – позвал Джинду. – Что происходит?
Вракилайт не ответил. Не мог. Он не знал. Он просто смотрел на ореол, приоткрыв рот, и ждал ответа.
И Госпожа Негоциант его дала.
Он стремительно вылетел из светового круга, упал без церемоний и изящества, с грохотом приземлившись на пол. Вокруг него скопилась сукровица, огромная масса плоти и тени. Он дрожал, как новорожденный, протягивал трясущиеся руки, чтобы упереться в пол и подняться.
Человек? Может быть. Он стоял на двух ногах. У него было две руки. Одна голова, два глаза и рот. Но было в нем что-то… неправильное. Конечности слишком длинные, слишком высокий рост. Глаза слишком большие, видевшие слишком много – то, чего мы не хотели, то, о чем мы даже не подозревали. Его пасть с сотнями рядов зубов была слишком широко распахнута.
– О, – выдохнул Вракилайт. – Я понимаю.
Оно закричало.
Хаос.
Мелькание теней.
Вопли в темноте, всплески крови, угасающий свет.
Не знаю, как я нашла силы двигаться. Не знаю, как мне удалось оттуда выбраться. Не помню, как очутилась внизу, в коридорах склепов. Я пыталась заткнуть сразу все раны, но мне не хватало рук.
Я помню, как упала на колени, слишком испуганная, чтобы идти дальше. Мне было слишком больно стоять. Я была слишком измождена, чтобы искать причину не умирать.
Я посмотрела вверх на латунную корону.
И она улыбнулась мне в ответ.
51Высокая Башня
Нет понятия «подданный Империума».
Нет понятия «имперский солдат».
Нет имперской национальности, и вообще нет такого понятия, как «имперский народ».
Это первая Непререкаемая истина, которую Великий Генерал передал своим подданным. Империум, как известно, был набором инструментов, маскирующимся под культуру. Инструментов, которые можно использовать по прихоти продажных императоров и декадентствующих императриц, а потом выбросить без сожалений. Перед лицом имперского солдата нельзя почувствовать ни страха, ни вины за убийство имперского подданного, потому что они не люди. Они – орудия, которые можно сломать, и правители не станут их оплакивать. Сражаться с Империумом – значит сражаться с врагом без души.
И все, что удерживало простой народ, прозванный нолями, от превращения в инструмент, – это Революция.
Это Непререкаемая истина Великого Генерала. Первое, что Третта запомнила, первое, что она произнесла по окончании офицерской академии. Первое, что она произносила, ведя своих солдат в бой. Эта истина хорошо ей служила. Делала войну терпимой. Думать о своих врагах не как о созданиях из плоти и крови, не как о сыновьях и дочерях, а как о косах и граблях, что используют для ухода за гниющим садом. Чтобы потом, сломанные, отбросить в сторону. Проще думать о них как об инструментах.
Алое Облако была одним из таких инструментов – острее остальных, опаснее остальных, но все же инструментом. Мысль о ней как об угрозе Революции, безжалостной убийце, не как о непреодолимой силе природы, а просто об инструменте, помогла Третте превратить страх в ненависть.
Она думала об Алом Облаке просто как об имени, которое надо стереть, орудии, которое надо сломать, теле, которое надо бросить. Она никогда не думала о ней как о человеке, женщине с семьей и друзьями, которая шутит и смеется…
Женщине, которую предали.
Она с нескрываемым негодованием смотрела на свою пленницу через стол. Сэл закончила рассказ час назад и теперь молча сидела, опустив голову и уставившись на сложенные перед ней руки. Ни объяснений, ни защиты, ни оправданий – только молчание, долгое и мучительное, как обнаженный клинок.
Третта никак не могла понять, почему эта тишина причиняла ей такую боль. Не понимала, почему ее так сильно задело ощущение предательства. Она пыталась найти объяснение, все равно ощущала боль. Мало того, что эта женщина тратила ее время, испытывала ее терпение этим дурацким допросом, легкомысленными россказнями. Мало того, что она украла судьбу Кэврика и держала ее, искушая скупыми намеками. Сэл Какофония, скиталец, вор и разбойник, украла у нее нечто более дорогое. Она украла у Третты ненависть.
– Зачем ты мне все это рассказываешь?
Сэл не ответила, только вздрогнула, пытаясь сдержаться. Прикусила нижнюю губу, сжала кулаки и промолчала.
– Что, ты надеешься на милосердие? – требовательно спросила Третта. – Что я оставлю тебя в живых после всего услышанного? После этой… чепухи?
– Нет, не надеюсь, – голос Сэл дрожал.
Уже не самодовольная, не уверенная, даже не контролирующая себя – слова обмякли и дрожали во влажном дыхании.
– Тогда что? Ты хочешь искупления? Думаешь, это оправдывает жизни, которые ты отняла? Думаешь, это все объясняет?
Собственный голос Третты звучал, словно по тонкому стеклу расползались трещины. Она задыхалась, почти скатилась в истерику.
– Нет, – Сэл закрыла лицо руками и покачала головой. – Нет… не хочу…
– Похвастаться, что ли? – зарычала Третта, поднимаясь со стула. – Добавить красок своей гребаной легенде?
– Нет! – выкрикнула Сэл.
– Тогда зачем?! – Третта стукнула кулаками по столу. – Зачем ты мне рассказала эту историю? Зачем рассказала про Джинду и друзей, и… и… – Ее руки тряслись от желания выдавить ответ из пленницы. – Зачем ты мне это рассказываешь?!
– Не знаю.
Сэл посмотрела на своего стражника, и безмятежность в ее глазах растаяла, как снег в весеннюю оттепель. Слезы, горячие и уродливые, скатывались по ее щекам, застывали в шрамах. Рот дрожал в поисках нужных слов. Взгляд метался по камере, словно мог найти их в душной темноте.
– Я не знаю. – Она сглотнула влажное горячее дыхание. – Не знаю, чего я хочу. Я просто… должна была это рассказать. Хоть кому-то.
Она опустила взгляд на лежащие на столе руки. Безмолвно приоткрыла рот. Ее глаза были распахнуты и пусты. И только слезы катились.
– Иногда все кажется таким далеким, словно случилось не со мной. Или вовсе не происходило. Словно мои шрамы начинают болеть, а я не понимаю, откуда они взялись. Но потом я закрываю глаза и слышу его голос, и я просто…
И больше ни слова. Сэл закрыла глаза, крепко сжала челюсти и кулаки, все ее тело задрожало в попытке удержать последнюю часть себя, что еще не вышла слезами.
А Третта молча смотрела на нее. Все должно было быть не так.
Алое Облако не должна была плакать. Алому Облаку полагалось смеяться, злорадствовать, оглядывать руины, которые она сотворила, и запрокидывать голову в пронзительном хихиканье. Алое Облако должна была умолять, оправдываться, вручая себя милосердию Революции. Алое Облако должна быть чудовищем, демоном. Она должна быть убита, и все радовались бы ее смерти.
Но возможно…
Возможно, Алое Облако умерла в этой камере.
И с Треттой осталась только эта женщина. Не Алое Облако. Даже, возможно, не Сэл Какофония. Не монстр и не демон. Лишь агония, спрятанная под тонкой маской бравады. Просто женщина. И ее шрамы.
Просто Сэл.
У Третты не было для нее слов утешения – она все равно убила и уничтожила слишком много. Третта не могла дать ей ни искупления, ни гарантий, ни пощады. Третта даже не могла сказать ей, что все будет хорошо.
Лгать было не в ее характере.
Сэл не заслуживала этого, и она это знала. Она все еще была убийцей, скитальцем и преступницей. Третта ничего не могла ей дать, кроме мягкого вежливого молчания, пока Сэл плакала.
И вот она сидела там. Молча. Единственное милосердие, которое она могла дать.
Наконец, Сэл утерла глаза тыльной стороной ладони. Она вздохнула и снова посмотрела через стол на своего тюремщика. Холодная безмятежность вернулась, но в глубине голубых глаз было еще что-то. Мягкое, печальное и кровоточащее.
Возможно, оно всегда там было, просто Третта не замечала.
– Ничего не изменилось, – проговорила воен-губернатор спокойно и четко. – Ты расскажешь мне, что случилось с Кэвриком. Затем выпьешь бокал вина. Потом получишь пулю в лоб. И умрешь.
Сэл ничего не сказала. Даже не моргнула.
– Никаких церемоний, речей. Один бокал. Одна пуля. Чисто, ты не будешь страдать.
Сэл медленно кивнула.
– Хорошо.
Третта кивнула в ответ.
– Хорошо.
Третта знала, что может и должна убить ее сейчас. Во имя Великого Генерала. Ради безопасности Революции. Ради мужчин и женщин, мирных жителей и каждого храброго солдата, погибшего от рук величайшего монстра Империума. Она просто должна была взять ручницу и сделать один выстрел.
Кэврик все поймет. Кэврик хотел бы этого. Он бы попросил не думать о нем. Как истинный воин Революции, он бы не возражал остаться пропавшим без вести. Если бы это означало смерть Алого Облака.