Но всему хорошему приходит конец. И в конце концов я проснулась на кровати с добротными простынями, рядом с тазом, полным холодной воды, и без капли виски в обозримом пространстве. Очевидно, это не ад, но и далеко не рай.
Значит, я все еще жива.
Мое внимание привлек странный булькающий звук. Я повернула голову. На подоконнике сидела большая черная птица и задумчиво постукивала клювом по стеклу. Она склонила голову, изучая меня белыми глазами. Разочарована, что не умерла.
Жива меньше минуты, а уже кого-то подвела.
Эта, по крайней мере, развернулась и просто улетела, оставив меня наедине с болью.
Когда мои глаза привыкли к свету угасающего дня, просачивающемуся сквозь ставни, я увидела, что не одна в комнате. Каждый свободный дюйм пространства был занят грудами книг, страницы были испещрены обрывками ткани и бумаги. Зеркало на комоде было полностью скрыто стопкой томов высотой с меня.
Дом Лиетт. Это было похоже на чужую жизнь, пробуждение здесь, в гробнице счастливых времен и снов, которые никогда не станут реальностью.
Дышать стало легче, сердце размеренно билось, и тело перешло от ожидания смерти к агонии боли. Я чувствовала ее знаки, начертанные вокруг каждой раны, бережно обернутой повязками. И когда я встала с постели, скрипя каждым суставом и протестующе ноющими порезами, в нос ударил запах лекарственных трав.
Значит, ее навыков не хватило.
Лиетт ненавидела медицину. Человеческое тело, по ее словам, было до смешного простым устройством, которое постоянно отказывалось работать как должно и могло быть легко починено. Плюс медицина поддерживала жизнь множества людей, а Лиетт считала, что мир может обойтись без дополнительного населения. И все же я чувствовала, с какой тщательностью она обрабатывала раны и накладывала бинты. Растирала сведенные напряжением мышцы. Дочиста смыла грязь, пот и кровь.
Она даже вымыла мне голову, пока я спала.
Наверное, это жутковато. Но когда кто-то тебе нравится, это считается сентиментальным. На стуле лежала моя одежда, выстиранная и аккуратно сложенная. Подозреваю, не столько из-за заботы обо мне, сколько из-за отвратительного запаха. Она неплохо потрудилась, пока я была в отключке.
И натягивая рубашку, я вдруг остановилась. А сколько я была в отключке?
– Ты уверен, что хочешь кофе?
Голос Лиетт доносился из соседней комнаты. Я услышала стук чашки о столешницу, потом кто-то ее поднял и сделал долгий медленный глоток. Я почти слышала, как она недовольно хмурится.
– Судя по виду, тебе нужно что-то покрепче.
– Я не пью, – проскрипел Кэврик, словно глотал гравий. – Но все равно спасибо.
– Хех. – Я слышала, как она скользит по нему оценивающим взглядом. – Но ты все-таки подумай об этом.
Он хмыкнул.
– И за это тоже спасибо. Но у меня еще есть дела, и мне нужно быть бдительным.
– Тогда, наверное, не стоило ехать по Шраму две ночи подряд. – Лиетт села, стул отозвался скрежетом.
Последовала долгая задумчивая пауза, затем неуверенное:
– Я… я рада, что ты это сделал.
– Я рад, что ты вернулась с Вепрем, – ответил Кэврик.
– Да. – Она вздохнула. – Прости, что оставила тебя умирать в этой… шелухе… штуке.
– Все нормально. – Он помолчал. – То есть не нормально, но уже все позади.
Он допил кофе и отодвинул чашку.
– Извини, что снова беспокою тебя, но мне придется составить рапорт об этом.
– М-м-м, – жидкость плеснула о фарфор. – Надеюсь, ты тщательно взвесишь все, что сообщишь. Не пойми меня неправильно, я не заискиваю, но насколько я ценю то, что ты сделал, настолько же…
Я почти чувствовала, как ее взгляд неумолимо движется в мою сторону, как будто она видела сквозь стены, где я стояла.
– Я… могу это понять, – сказал Кэврик. – Но мой долг требует от меня быть тщательным.
Еще одна пауза. На сей раз менее задумчивая.
– Мне жаль это слышать, – ответила Лиетт после долгого молчания.
Конечно, это относится не ко всем женщинам, но, по моему опыту, тот, кто произносит эти четыре слова, либо идет домой, либо достает нож. А Лиетт уже была дома.
Я уже хотела вмешаться, но расслышала усталость в голосе Кэврика:
– Я должен рассказать… передать им. – Он тяжело опустился на стул. – Что мне рассказать им? Что я позволил скитальцу похитить меня? Что увидел последнюю вспышку в огне и, отказавшись от битвы, преследовал птицу, летящую к умирающей женщине? Что довел Вепря почти до предела, чтобы вернуться сюда? Если я расскажу это офицеру, меня казнят за дезертирство в лучшем случае и за измену – в худшем.
– А есть разница?
– Если дезертир – умираешь всего один день.
– О-о… – Напряжение из ее голоса исчезло, оставив лишь отголоски боли. – Я… Спасибо тебе тогда. За все, что сделал.
– За то, что не выполнил свой долг? – насмешливо спросил он.
– Если это значило вернуть ее, – ответила Лиетт, – то – да.
Кэврик, как и все мужчины с тяжелыми мыслями, тяжело переводил взгляд. Слышно было, как он тяжко ударяется о предметы. Когда его взгляд коснулся чашки, он был так тяжел, что его голова почти падала на стол.
– Официальное сообщение от Ставки Командования, – сказал он. – Империум тайно наращивал в Последнесвете силы, намереваясь свергнуть правительство и перевести город под имперское управление. Революционные силы были направлены для обеспечения свободы города и защиты его жителей от захватчиков Империума.
– Ты веришь в это? – спросила Лиетт.
– Я верю, что они верят, – ответил он. – Верю, что каждый солдат считал, что они несут добро. Я думаю, Революция все равно нашла бы способ оккупировать город.
Наступила тишина, и он ухватился за нее, как утопающий хватается за утес. Но ему пришлось опустить руки.
– То, во что я верил, не уберегло тех людей от гибели, верно?
В операх умирают громко. Злодеи произносят предсмертные монологи, герои сокрушаются о тщетности бытия, иногда просто громко кричат, если автор ничего больше не придумал. И вы понимаете, что их смерть имеет значение, что у всех боев и кровопролития была причина.
В жизни люди умирают тихо и бессмысленно. Как огоньки, мигнут на мгновение и гаснут, оставляя после себя холод и пустоту. Никакого смысла, никакого решения, только темное пятно там, где раньше был человек.
Интересно, когда Кэврик смотрел на темное пятно на месте Последнесвета, думал ли он, что все они умерли без причины?
Или из-за меня.
– Ты не думаешь… – Голос Кэврика звучал робко и испуганно. – Ты веришь, что все могло обернуться иначе? Что их можно было спасти?
– Нет.
– О. – Кэврик кашлянул. – Ладно. Дерьмо.
– Я имею в виду, – Лиетт вздохнула, – что веры не существует. Или она просто неважна. Любая вера. Есть только то, что известно, и то, что неизвестно. Вопрос и ответ. Вера – это то, чем люди оправдывают себя, отказавшись от поиска ответов.
– Ты так уверенно говоришь, – сказал Кэврик.
Я услышала, как сверкнули ее глаза.
– Я свободный маг, я всегда уверена.
– Так вот… – его слова прозвучали как удар ножа, – почему ты вернулась за ней?
Молчание Лиетт было долгим, напряженным и болезненным.
– Это было необходимо, – ответила она, – чтобы спасти детей.
– Дети, – пробормотал Кэврик. – Они же никогда не были важны. Ни тебе, ни ей?
Я ожидала, что она будет отрицать. Что начнет спорить. Но неожиданно она прошептала:
– Я знаю…
– Если бы это было так, ты бы придумала что-то другое. Что-то лучше.
– Знаю.
– И она бы не стала…
– Я знаю!!! – с криком Лиетт ударила кулаком по столу. – Неужели своим маленьким травоядным мозгом ты не понимаешь, что я все это знаю? Что каждая кроха сделанного ею добра – всего лишь случайность. Что все это из-за того списка имен!
– Тогда почему? – спросил он громче. – Почему ты вернулась?
Я слышала, как она сжала зубы и стиснула кулаки.
– Я пока не знаю.
– А когда-нибудь узнаешь?
– И этого пока не знаю, – вздохнула она. – Но я знаю, что, каковы бы ни были мотивы ее поступков, дети спасены благодаря ей. И Шрам стал чище без тех людей, которых она убила. Что бы она ни делала, вместе с этим она творит добро.
Взгляд Кэврика остановился на ней.
– А что случился, если она перестанет делать добро? Что ты сделаешь тогда?
Лиетт молчала долго. Это ранило меня глубже, чем я думала.
– Не знаю, – прошептала она. – Только все равно сделаю. Ради нее.
Острое молчание нарастало, с каждым мгновением глубже впиваясь в меня. Оно сломалось усталым вздохом, скрипом стула и тяжестью голоса Кэврика, стекавшей на пол.
– Я могу исключить вас из рапорта, – сказал Кэврик. – Но не могу исключить Последнесвет. Пока люди не узнают, что там произошло, мы никому не сможем помочь.
– Ты правда веришь, что твоя Революция им поможет? – холодно спросила Лиетт.
Ответ Кэврика был таким же ледяным:
– Не имеет значения, во что я верю.
– Делай, что должен, младший сержант, – ответила она. – И я буду.
Бессознательно рука нащупала меч, и тело застыло в дверях. Я знала эту отчужденность в их голосах, угрозу, таящуюся за словами. Знала, что они сделают, если их не остановить. Я не могла допустить, чтобы еще кто-то погиб из-за меня.
Но после Кэврик ворчливо поблагодарил за кофе и ушел вниз по лестнице. Хлопнула дверь. Часть меня хотела выскочить и догнать его, извиниться за все те неприятности, которые я причинила, попытаться сказать ему, что я никогда не должна была этого делать и что, несмотря на все кровопролитие и резню, оно того стоило.
Но я бы не сказала про Сэл Какофонию, что она лгунья.
И я сделала самое доброе, что могла. Убрала руку с меча, снова села и позволила ему исчезнуть. Я долго сидела, уставившись на дверь.
Я слышала, как снаружи Лиетт откинулась на спинку стула. Слышала, как она взяла книгу, полистала, делая вид, что читает. Как вышла из себя, швырнув ее в стену, а потом закрыла лицо руками и заплакала.