Однако попович о знакомстве не напоминал и впоследствии, хотя обмен визитками и состоялся. Ни лично, ни косвенно, через Ирочку. Выходило, что Курятников Михаилу Валериановичу ни за чем не был нужен. Аполлинарию Игнатьевичу в какой-то момент сделалось чуть ли не обидно. Неужто же он такая шестерка в колесе, что людям сильным и вращающимся около не до его «скромной» фигуры? Но адвокат Михаил не звонил и никаким другим образом не объявлялся, дружка-наркомана с кичи вытащить не просил. Не то чтобы Курятников бросился вытаскивать или помогать хоть советом, но само обращение и последующий отказ с благородным негодованием очень бы не помешали Аполлинарию Игнатьевичу покрасоваться своей принципиальностью в Ирочкиных глазах. Но к услугам, оплачиваемым и деликатным, его никто не призывал. И в какой-то момент уязвленный Курятников не выдержал. Спросил у Иришки, отчего ее юридический куратор воротит от Курятникова нос, мог бы и привет передать, благо с Ирочкой видится почти что каждый божий день.
Пожелания его определенно дошли до адресата. И был получен ответ на ожидания. «Как дела?» и «Как здоровьице?» и вообще «Как оно, ничего себе?». И предложение при неопределенном случае попить пивка. Да еще плюс извинения, что оторвали от дел. Курятников извинения принял и насчет пивка не возражал. А вскоре и случай определился. На Ирочкин собственный день рождения, в аккурат пришедшийся на июнь, на самое его начало. Стало быть, по гороскопу богине выпадали в зодиаке двуличные Близнецы, но Курятников к астрологии и ее приговорам относился скептически, в предписываемые звездами характеры не верил. Оттого к празднованию отнесся с почти юношеским энтузиазмом: выкроил из блохи кафтан. То есть «удачно» заначил копеечку с милицейского своего содержания. На настоящий подарок, понятно, Аполлинарий Игнатьевич не замахивался, не с его доходов, но на памятный пустячок средствами располагал. Презенты в виде парфюмерии отпали сразу: у богини французские флаконы имелись в количестве, достаточном для ежедневного мытья полов. А Курятников совсем не хотел, чтобы его подарок, пусть и скромных достоинств, затерялся в рутинном однообразии. После продолжительных и старательных размышлений был куплен симпатичный плюшевый щенок, рыжий и ушастый, размерами не мелкий. И сделанный не где-нибудь в Китае, а всамделишное бундесовое изделие, если, конечно, верить этикетке. Что хотел Аполлинарий Игнатьевич объявить своим подарком, он до конца не знал, но полагал ему некоторое скрытое значение, наводящее мысли на определенные параллели. Щенок, кстати, вышел удачным, обжился на расшитом шелком покрывале той самой необъятной кровати, бывал частенько треплен за уши и целован хозяйкой в пластиковый носик.
День рождения Ириши отмечали вчетвером. До этого, само собой, состоялось празднование и в фонде, с приездами осчастливленных талантов и поздравлениями от штатных единиц. Курятников, конечно, не пошел, хотя зван был. Но и сам понимал, что Ирочка приглашала только из истинно женской деликатности и недопущения обид. Не хватало ему еще щеголять милицейскими регалиями среди обормотов-циников, каких пруд пруди среди служителей муз, способных запросто унизить офицерское его, выстраданное годами достоинство ради сиюминутного красного словца.
Служитель московской адвокатуры пришел не один, а под ручку с попадьей, единственной и законной, как мимоходом выяснилось в разговоре. От этой старомодной благонадежности образ Михаила Валериановича в сознании Курятникова окончательно обрел свой коррелят в ранее данном прозвище «попович». Супруга «поповича» оказалась ничего себе, хотя на вид и совсем девчонка. Но тоже основательная и степенная. Медицинская студентка и усидчивая спортсменка, хотя и не комсомолка. Правда, иногда мелькала в ней и озорная смешливость, которой воли не давали, но и до конца не сумели подчинить. С таким мужем и неудивительно. Как говорится, с кем поведешься. Но как раз подобную сдержанность в молодых людях Курятников от всего сердца одобрял. Слишком многого он насмотрелся за годы своей беспорочной службы и не раз был свидетелем тех печальных последствий, к которым приводила юношеская невоздержанность и пылкость. Молоденькая «попадья» явно к его потенциальным клиентам не относилась.
Посидели в тот раз хорошо, от души. В «Кавказской пленнице» его Иришу, судя по всему, знали, обслуживали с особенным вниманием. Несколько раз подходил и главный распорядитель заведения, болтал с именинницей, как с давней знакомой, но корректно и на общие темы. Поднес и подарок от ресторана в виде пышного букета и бутылки шампанского умопомрачительной стоимости.
В тот раз никаких обязывающих слов сказано не было, никакие просьбы тоже не прозвучали. Повеселились и разошлись, по-приятельски и легко. И после несколько раз выбирались в компании. Курятников с Иришкой и Михаил Валерианович со своей «попадьей». Адвокат, по-видимому, и в самом деле ничего от Аполлинария Игнатьевича не хотел, но относился с почтением к его званию и сединам, одним словом, действительно пытался дружить. Курятников в расположение к себе «поповича» верил, считая, что малопьющему и малоразговорчивому, сильно женатому адвокату не так-то просто найти приятелей в своем разбитном возрастном кругу, где для приятельствования нужны совсем иные мужские достоинства.
Потому-то, когда последовала несмелая просьба, упаси Боже, не лично, а через Иришку, кое-что разузнать относительно криминального прошлого одного крупного строительного подрядчика, Курятников не смог отказать. Тем паче что Михаил Валерианович ни о каком денежном вознаграждении за услугу и не заикался и даже не передавал намекнуть. И Аполлинарий Игнатьевич, таким образом, не был должен и обязан. Да и просьба с его-то связями была пустяковая. А «попович» лишний раз доказал свою осторожность в делах – доверяй и проверяй. Вот с проверкой Курятников и помог, снисходительно и доброжелательно. Потом еще и еще. Но тоже по пустякам и без обязательств.
А надо сказать, что к тому времени Аполлинарий Игнатьевич уже установил некоторые факты из прошлого адвоката Яновского, и впечатление те факты на Курятникова произвели благоприятное. Временами он «поповича» и жалел. Надо же было бедолаге тогда попасть, как куренку в ощип. Кем являлся покойный Карен Налбандян, Курятников приблизительно себе представлял и полагал, что не в меру ретивого мальчишку уберегли Бог и случай от зверской над ним расправы. Знал он и о трагической смерти матери «поповича». Но хорошо то, что хорошо кончается. Парень, конечно, расстался с некоторыми жизненными иллюзиями, зато теперь попал в хорошие руки и стал понимать, что к чему. И если может он, старый, тертый опер, помочь правильному человечку, то отчего бы этого и не сделать. Вроде как добровольное шефство взять. Опять же и Иришке приятно. И совесть спокойна и чиста – за деньги ведь нипочем помогать бы не стал, но парнишка уважительный, понимает, «спасибо вам, Аполлинарий Игнатьевич», и бутылку хорошую дарит, но не в смысле взятки, а от верности исконно русским традициям.
Впрочем, последние несколько лет о финансовых проблемах Курятникову всерьез задумываться не приходилось. Решались они как-то сами собой, помимо его усилий. Ирочка усиленно опекала своего великовозрастного щенка, баловала разнообразием кухни, после трудов позволяла и рюмашку опрокинуть, да не какую-нибудь, а настоящего «Хеннесси ХО», другого не признавала, считала вредным для щенячьего желудка. Сама и одевала. Поначалу Курятников пробовал сопротивляться и даже ерепенился, но Ирочка ударялась в слезы, а расстраивать женщину в пылу любовных забот никак не годилось. Курятникову только и оставалось смириться да по мере возможности удерживать подругу от чрезмерных трат на шикарные предметы туалета, несовместимые с его служебным положением. Возникали и иные подарки. То Ирише казалось, что любимый ее должен страшно скучать, когда оперативные обстоятельства вынуждают его проводить ночи на собственной жилплощади, и в скромной его квартире возникали дорогие телевизоры и видео и прочие технические совершенства. То богине никак не нравился грязно-серый цвет облезлых его обоев, и на Часовой, 6-21, поселялась бригада молдаван-ремонтников. О возвращении «сюрпризов» не могло быть и речи – Ирочка обижалась всерьез, и Курятникову приходилось ради собственного спокойствия уступать. Но все же не мог Аполлинарий Игнатьевич игнорировать и тот факт, что впервые за все его самостоятельные годы скромной милицейской зарплаты стало хватать Курятникову с излишком. Когда же РУБОП одарил старательного опера полковничьими погонами, то и приобретение собственного автомобиля было уже не за горами. Хотя благодаря Ирише и в личном транспортном средстве у Аполлинария Игнатьевича не было особенной нужды.
В то утро, снежное и мутное, мадам предстояло исполнить одно немаловажное дело, о котором, само собой, сердечный ее друг Курятников не имел ни малейшего представления. Дело это никак не вязалось с устоявшимся имиджем заботливой подруги, чуть легкомысленной, но безобидной, как зелененький кузнечик, и оттого Аполлинарий Игнатьевич об этом деле, как, впрочем, и обо всех почти что семейных и личных делах, осведомлен Иреной не был.
К девяти утра мадам прибыла на Плющиху, в маленький, но жутко охраняемый особнячок, где и квартировал последние годы фонд. Шиковать с отделкой мадам благоразумно не стала, и двухэтажное подновленное здание вряд ли ослепило бы кого-то своим внешним видом. Однако и домик, и прилегающий к нему дворик были чистыми, ухоженными и радовали глаз. Хотя и не имели фонтанов и колонн, орнаментальной лепнины и позолоты входных вывесок. Внутренний мирок особнячка во всем соответствовал его внешнему облику. Та же свежесть и чистота плюс уют, какой может быть только уместен в офисном помещении, и вышколенный, но и не без самоуважения персонал и наемные сотрудники фонда, общим числом двадцать семь человек.
Был день дани. То есть день обязательной ежемесячной выплаты высокосидящим священнослужителям-кураторам их законной десятины. Шахтерское место, прочно занятое конторой после насильственной смерти израильского гражданина, несомненно, оказалось удачным вложением, но, как и всякое другое доходное место, хоть и на Лужниковском рынке, требовало от арендаторов аккуратных взносов квартирной платы. Которая в данном случае явл