ками, церковь была удовлетворена и Его Святейшество посчитал возможным исключить эту книгу из списка. Мистер Дункан, вы видите, что не только аморальность, а аморальность, соединенная с богохульством и ересью, заставляла церковь запрещать книги. Это же сочетание вынудило церковь преследовать и «Семь минут». Да, я читал книгу Джадвея и не могу передать свои чувства, когда увидел отрывок, в котором автор заставляет свою героиню… Героиню! Я бы назвал ее просто проституткой… мечтать о Господе и мучениках нашей церкви и употреблять Его имя всуе. Несомненно, на создание этой книги Джадвея вдохновил сам дьявол. — Кардинал шумно засопел и попытался взять себя в руки. — Но как бы грязны ни были «Семь минут», они могли кануть в забвение и без списка. Книгу переиздавали, и она перестала представлять угрозу церкви. В конце тридцатых, когда «Семь минут» попали в список, она была запрещена во всех католических странах, а из-за скабрезного содержания — и в остальных. Книга лишь раз насладилась торжеством зла, и больше ее никто не видел. Однако когда три десятилетия спустя солидный нью-йоркский издатель решил возродить ее, церковные власти встревожились. Не могу сказать, стала бы церковь преследовать «Семь минут» в одиночку. Возможно, мы не пошли бы на это из страха возродить старое предубеждение о якобы имевших место притеснениях. К счастью, нашелся человек, орудие государства, пусть и не верующий, который набрался смелости, переборол страх и нанес удар по чудовищу, выпущенному на волю алчными людьми в Нью-Йорке. Этот человек — вы, мистер Дункан, и мы гордимся, что можем помочь вам в вашем отважном крестовом походе.
— Спасибо, ваше преосвященство. — Дункан расцвел. — Ваши слова тронули меня.
— Я обещал вам не только слова, — сказал кардинал Макманус. — Я обещал вам помощь.
— Я по достоинству оценю все, что вы можете предложить.
— Его Святейшество уполномочил меня предложить вам услуги отца Сарфатти, одного из двух ватиканских священников, которые курируют список. Он может выступить главным свидетелем обвинения. Перед запрещением «Семи минут» церковь провела тщательнейшее изучение подноготной Дж Дж Джадвея, когда тот еще был жив. Эти сведения три с половиной десятилетия находятся в распоряжении отца Сарфатти. Я уполномочен заявить вам, что отец Сарфатти готов публично выступить на стороне обвинения и рассказать не только о своем личном участии в расследовании, но и предоставить всю имеющуюся у церкви информацию о мерзкой книге и ее не менее мерзком авторе.
— Меня очень заинтересовала эта информация, — взволнованно воскликнул Дункан. — Я хотел бы узнать…
— Вы знали, что Джадвей был католиком, когда писал «Семь минут»? Что он был отлучен от церкви незадолго до смерти за «Семь минут»? Вы знали, что его смерть, последовавшая за отлучением, была не несчастным случаем, как писали газеты, а самоубийством?
Дункан изумленно разинул рот.
— Джадвей убил себя?
— После того как напечатали его книгу, он покончил жизнь самоубийством, и его останки были кремированы.
Дункан вскочил на ноги, его лицо исказилось от волнения, а пальцы принялись неловко нащупывать сигареты.
— Нет… не знал. Кроме нас с вами, никто в Соединенных Штатах не знает этого, хотя все должны знать.
Кардинал Макманус фыркнул и встал с дивана.
— Это правда. Но еще не вся. Вы хотите, чтобы отец Сарфатти выступил в качестве свидетеля?
— Хочу ли я этого? Еще как хочу! Он просто обязан выступить на стороне обвинения.
— Когда он должен прилететь в Лос-Анджелес?
— Через три, максимум четыре дня, если можно.
— Можно. Я сообщу о вашей просьбе в Ватикан. Отец Сарфатти прилетит в Лос-Анджелес. И да благословит Господь наше дело! Мы всегда помним завет Блаженного Августина: «Тот, кто создал нас без нашей помощи, не спасет нас без нашего согласия». Мы хотим спасти Америку, и вы поможете нам получить согласие ее граждан. Благодарю, мистер Дункан.
— Спасибо, ваше преосвященство.
Выйдя из «Бен Фремонт бук эмпориум», Майк Барретт решил пройти пешком три квартала до оуквудской библиотеки.
Он бросил еще одну десятицентовую монету в счетчик на стоянке, оставил машину и ушел. Оуквуд был ближе к океану, чем Беверли-Хиллз, где Майк обедал менее часа назад, поэтому воздух здесь был чище, свежее и не так загажен смогом. Барретт глубоко вздохнул, разглядывая на ходу витрины магазинов.
Майк Барретт размышлял о разговоре с Беном Фремонтом. Он с удивлением заметил, что маленький близорукий владелец книжного магазина сейчас выглядел совсем иначе, чем в день ареста, когда они встретились впервые. Тогда Фремонт весь съежился от страха и разговаривал какими-то бессвязными обрывками фраз. Но потом повышенное внимание к его особе вызвало у Фремонта прилив гордости. Его радовало сочувствие некоторых покупателей, друзей и коллег, считавших его героем и мучеником. Он наслаждался внезапно полученной ролью «подручного Сатаны», как его назвали в ОБЗПЖ. Прозвище тут же подхватили падкие на сенсации газетчики. Во время разговора Барретт даже уловил в голосе книготорговца нотки зависти, потому что Джадвею и «Семи минутам» уделяли больше внимания, чем ему. Один раз Фремонт даже скромно признался, что жена собирает все газетные вырезки о нем. Сейчас его осанка стала горделивее, в голосе появились властные нотки, а прежнего нытья как не бывало. Барретт все прекрасно понимал, и Фремонт не стал нравиться ему меньше. Большинство людей, особенно живущих тихой и размеренной жизнью, удостаиваются внимания общества дважды в жизни: когда рождаются и когда умирают, причем оба раза они не знают, что на них смотрят и что о них думают. Судьба преподнесла мелкому книготорговцу нежданный дар, и он на какое-то время превратился в национального героя.
Правда, мало-помалу Бен Фремонт спустился на землю и понял, что его обвиняют в уголовном преступлении. Тюремный срок был вполне реален. Поэтому Фремонт, чем мог, помогал адвокату, особенно в течение последних тридцати минут свидания.
Барретт приехал с новыми вопросами.
«Полиция изъяла восемьдесят экземпляров „Семи минут“, а коммерческий отдел „Сэнфорд-хаус“ сообщил, что туда было выслано сто книг. Это верные цифры?»
«Да, сэр, мистер Барретт».
«Значит, вы продали двадцать экземпляров до ареста?»
«Да, сэр. Нет, подождите, один экземпляр у меня дома. Жена читает. Выходит, я продал девятнадцать экземпляров, два из них — полицейским, которые арестовали меня».
«Записывали ли вы имена своих покупателей?»
«Только тех, кто просил выписать счет, да и то придется долго искать. Большинство моих покупателей расплачивается наличными».
«Можете ли вы вспомнить Джерри Гриффита?»
«Я могу сразу ответить на ваш вопрос, мистер Барретт. Никто из Гриффитов не выписывал счет в моем магазине».
«Тогда, может, Джерри купил „Семь минут“ за наличные?»
«Сомневаюсь. У меня хорошая память на имена и лица. Фотография парня была во всех газетах, но я не помню, чтобы видел его в магазине. Конечно, в Лос-Анджелесе сотни книжных магазинов, где он мог купить „Семь минут“».
Барретт и сам догадывался об этом и попросил Кимуру с несколькими помощниками обойти книжные магазины с фотографией Джерри Гриффита.
«Я очень завидую другим магазинам, мистер Барретт. „Семь минут“ у них просто улетает. И все это благодаря мне».
Барретт очень сомневался, что за пределами Оуквуда найдется много магазинов, которые отважатся выставить «Семь минут». Большинство владельцев ждали окончания процесса.
«Но не все», — со знанием дела возразил Фремонт.
Барретт внимательно посмотрел на продавца. Фремонт хотел сказать, что кое-кто торговал ими из-под прилавка?
«Совсем немногие».
«Вы не забыли мой совет?»
«Какой? О да, помню. Вы советовали не продавать „Семь минут“ из-под прилавка. У меня нет ни одного шанса. К тому же где их взять? Видит Бог, как бы я хотел сейчас продавать „Семь минут“. Вы даже себе представить не можете, сколько мне звонили каждый день с просьбой продать книгу. Знаете, кто звонил? Сама Рэчел Хойт. Вы не знаете ее? Да нет, вы должны были слышать о ней. Она директор оуквудской библиотеки. Если бы вы знали, как она любит крепкое словцо! Рэчел уже два года борется против миссис Сент-Клер и ее Общества. Она очень разозлилась, когда узнала о моем аресте и попытке запретить продажу „Семи минут“. Она считает это настоящим преступлением. Ее это так разозлило, что она даже не стала ждать, когда пришлют „Семь минут“ из коллектора, а решила купить один экземпляр сама и выставить на самую видную полку назло Обществу. Рэчел позвонила и спросила, не смогу ли я продать одну книгу. Я побоялся продать экземпляр, который читает моя жена, но эта Рэчел такая проныра, что найдет „Семь минут“ сама».
Майк Барретт дошел до современного одноэтажного здания, в котором размещалась библиотека Оуквуда, и вошел внутрь, чтобы поговорить с Рэчел Хойт.
Барретт давно не заходил в публичную библиотеку, и облик здания, так же как атмосфера внутри, удивили его. Его юношеские воспоминания о библиотеках выражались словами «темный», «пыльный», «тихий». Оуквудская библиотека, напротив, оказалась светлой, чистой и далеко не тихой. Несколько студентов и студенток собрались у стола с газетами и журналами, что-то негромко обсуждая и стараясь сдерживать смех. Другие посетители удобно устроились за длинными столами, лениво читали или усердно что-то выписывали. Из-за хорошо освещенных стеллажей появилась влюбленная парочка. Юноша обнимал девушку за талию, а та несла стопку книг. Рядом со входом стояла полка с табличкой «Новые поступления», на которой лежали суперобложки еще не занесенных в каталоги книг. Барретт торопливо просмотрел заголовки, но «Семи минут» не нашел.
Он спросил у девушки за стойкой, как найти мисс Рэчел Хойт, и назвал свое имя и род занятий. Маленькая библиотекарша посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами и выбежала в дверь за конторкой.
Она вернулась вместе с Рэчел Хойт, и Барретт удивился во второй раз. Как и большинство людей, он со школьных лет запомнил стереотип библиотекаря: пучок на затылке, пенсне, острый, постоянно чем-то возмущенный носик и крепко сжатые губы с неразличимой щелочкой между ними. Этот образ строгой библиотекарши, которая прекрасно знала свое дело, но была наглухо лишена чувства юмора, короче, не женщины, а серой мышки, засел в его голове.