Наконец-то! Вот это удача!
После этого разговора Майк Барретт провел долгую бессонную ночь. Он бы чувствовал себя совершенно счастливым, если бы его не мучил один вопрос. Сейчас он вел дело, которое могло затянуться не на одну неделю, и обещал хозяевам не бросать его без их согласия. Вчера Майк рано явился на работу и принялся дожидаться Тэйера, а потом вошел в его кабинет и выложил фантастическое предложение Осборна. Слушая его, Тэйер несколько раз фыркнул. Когда Барретт умолк, ему показалось, что старик поднимет шум, но Тэйер просто сказал:
— Я пришлю к вам Магилла. Введите его в курс, чтобы он заменил вас. Завтра утром можете забирать свои вещи. Счастливо. Наша политика предписывает нам не стоять ни у кого на пути.
Тэйер сделал ударение на словах «ни у кого», и Барретт понял: старик имел в виду не его, а Осборна. Так этим утром он стал свободным человеком.
Он хотел немедленно позвонить Фей, потом ее отцу и по всей форме принять его предложение, но вместо этого позвонил Эйбу Зелкину и договорился о ланче, не набравшись храбрости отказать другу по телефону. Желание позвонить Осборнам не прошло, но верх одержали дисциплина и порядочность. Всему свое время. Сначала необходимо увидеться с Зелкином и покончить с этим неприятным вопросом. Ведь только после этого разговора он обретет настоящую свободу.
И вот он сидит за столом с Эйбом Зелкином.
Барретт медленно открыл глаза и с удивлением увидел улыбающегося Зелкина, сидящего напротив.
— Мне было интересно, когда ты выйдешь из транса, — сказал Эйб. — Для человека, у которого хорошие новости, ты что-то невесел. Или ты медитировал и передо мной лицо человека, который был в экстазе? Скажу тебе честно, Майк, я очень рад. — Он взял нож и вилку и принялся за мясо.
— Эйб, позволь мне…
— Да-да, извини. Ты собирался рассказать, как все произошло.
— Да, позволь мне все рассказать. — Майк поковырялся в салате, но не стал есть. — Все началось в тот день, когда я познакомился с Фей Осборн. Помнишь, я тебе рассказывал?
— Замечательная девушка Фей.
— Да, но сейчас я не об этом. Я хочу рассказать о ее старике. Не перебивай меня, Эйб. Дай договорить до конца, потому что я именно за этим и пришел.
Барретт осторожно заговорил, построив свой рассказ на воспоминаниях. Наконец он дошел до того момента, когда Фей позвонила и сказала, что отец хочет встретиться с ним. После этого Майк начал рассказывать о позавчерашнем разговоре с Осборном в библиотеке. Он старался не смотреть на Эйба, когда сообщил о предложенной должности вице-президента и семидесяти пяти тысячах долларов.
Как Майк ни старался, он не смог удержаться, чтобы не бросить взгляд на Зелкина, который поднял свою голову-тыкву от тарелки. Мышцы его лица, покрытые складками жира, напряглись, и Зелкин перестал жевать.
Решив, что больше нет смысла избегать взгляда этих обиженных глаз, Барретт посмотрел на Эйба.
— Я встречаюсь с Осборном завтра вечером и собираюсь принять его предложение. Извини, Эйб, но я просто должен сделать это. Как бы я ни хотел работать с тобой, такой шанс подворачивается только раз в жизни. У меня нет выбора, я не могу упустить этот шанс и обязан использовать его. Я… я надеюсь, ты попытаешься понять…
Зелкин растерянно промокнул губы салфеткой и сказал:
— Что я могу ответить, черт побери? Я не стану утверждать, что мое предложение в материальном плане можно сравнить с предложением Осборна. Наша фирма способна дать тебе лишь крохи по сравнению с его семьюдесятью пятью тысячами долларов. Ты можешь проработать тридцать лет и не получить семьдесят пять тысяч даже за три самых удачных года, не говоря уже об одном годе. И хотя я снял уютную контору, она покажется сараем по сравнению с тем, что может предложить Осборн. И клиенты… ты же знаешь, мы будем вести дела обиженных, обездоленных, а у Осборна тебе придется иметь дело с большими шишками. Вопрос в том, чего ты хочешь?
Барретт не мог позволить себе размякнуть.
— Я знаю, чего хочу, Эйб.
— Правда? Что-то я никогда не замечал в тебе уверенности, даже после ухода из «Гуд гавенмент инститьют». Тебя никогда не тянуло сыграть в игру «как быстро разбогатеть». В конце концов, ты ведь собирался стать моим партнером.
— Собирался, и собирался искренне, но это было до предложения Осборна. Такого шанса я ждал долгие годы.
— Я не уверен, что тебе нужно именно это, — покачал головой Зелкин. — Ты решил предать самого себя. Ведь ты хотел помогать другим. Теоретически можно помогать и богатым. Как однажды сказал Либлинг о журналисте Уэстбруке Пеглере: «Пеглер — храбрый защитник прав меньшинств, например, людей, которые платят огромные налоги». Прости меня, Майк. Я не хотел тебя обидеть, я просто неудачно пошутил. Сейчас я хочу попробовать подойти к этому с другого конца, Майк. Ты адвокат, но собираешься заниматься бизнесом. Ты хочешь стать дельцом. Естественно, в глазах всего мира ты добьешься больших успехов, но сам ты рано или поздно увидишь, что бизнес дает значительно меньше возможностей проявить себя, если сравнивать с юриспруденцией. Ты будешь работать не с простыми людьми, и они станут требовать от тебя не той помощи, которую потребовали бы наши клиенты. Чем тебе так понравилось это предложение?
— Деньгами, — откровенно ответил Барретт. Никому, даже Эйбу Зелкину, не удастся отговорить его. — Чистыми деньгами, честно заработанными. Как сказал Мильтон в «Возвращенном рае»: «Деньги приносят честь, друзей, победы и царства».
— А Теккерей сказал: «Деньги часто достаются нам слишком дорогой ценой».
— Эйб, я сейчас не буду никого цитировать, а скажу сам, — с неожиданным раздражением проговорил Барретт. — Пожалуйста, прекрати вешать мне лапшу на уши. Я сейчас расскажу тебе то, о чем никогда не рассказывал. Моя мать считала каждый цент и во всем себе отказывала, чтобы я смог закончить Гарвард. Они со стариком приплыли в Америку на пароходе еще детьми, как иммигранты. Мои родители росли в страхе и одиночестве. Каждый считал своим долгом унизить их, потому что они были бедны. После того как они встретились и поженились в Чикаго, мой отец вкалывал двадцать пять часов в сутки, чтобы удержаться на плаву и отложить несколько долларов на черный день. После его смерти в банке остались кое-какие деньги, — ничтожная сумма, по нашим понятиям, — на которые мы с матерью и жили.
— Майк, все это мне знакомо. — Зелкин кивнул. — У моих родителей было примерно так же.
— Хорошо, тогда тебе будет легче понять все остальное. Когда я окончил школу, мать не стала беречь эти крохи, поскольку знала, что главное в нашей золотой Америке. Деньги тут — центр мироздания. Если, например, хочешь изучить язык, нужно учиться в лучшей школе города. Когда добиваешься успеха, становишься личностью, обретаешь свободу, и никто больше тебя не унижает. Поэтому она потратила все, что осталось, на своего сына, чтобы я смог поступить в Гарвард и добиться успеха. Обыкновенная житейская проза, тебе ли ее не знать.
— Конечно, я знаю и могу оценить…
— Ты не можешь полностью оценить то, что я говорю, Эйб, потому что знаешь еще не все. И после того как услышишь все, Эйб, перестань вешать мне на уши фрейдистскую лапшу о матерях и сыновьях; почему моя мать поступила так, а не эдак, как это повлияло на меня, и тому подобное. Посмотри, я такой же взрослый, как ты, и я сильный человек, если верить Фрейду, но мне осточертело это поколение умников, которые считают тебя ненормальным, если ты говоришь что-то хорошее о своей матери, защищаешь ее или считаешь себя чем-то ей обязанным. Черт побери, если верить Конфуцию, я обязан ей очень многим. Она делала это не затем, чтобы я вернул долги, а только для того, чтобы я мог жить лучше, чем они с отцом. Я многим обязан ей, но, когда пришло время возвращать долги, когда ей понадобилась помощь, я не смог помочь ей, потому что у меня не оказалось денег. Вместо денег я мог предложить ей только дутый идеализм.
— Майк, я не хотел…
— Дай мне закончить, — хрипло продолжал Барретт. — Я постараюсь не рассусоливать. После университета я отклонил несколько заманчивых предложений ради института, желая одного, — чтобы людям лучше жилось на земле. Тогда мы с тобой и познакомились. Моя мать очень серьезно заболела. Я не стану вдаваться в медицинские подробности. Чтобы выжить, ей были необходимы лучшие хирурги, лучший уход, все самое лучшее. Ей были нужны деньги. А где их было взять? Я сейчас говорю о тех деньгах, от которых зависит жизнь и смерть, а не о деньгах, позволяющих жить в роскоши. Сбережения на черный день ушли на меня, а сам я был слишком занят помощью другим, чтобы скопить что-нибудь на трудные времена.
— Ты был занят тем, что должен был делать. Ты создавал свое дело. Ты только начинал…
— Не надо меня выгораживать. Я отвернулся от реальных проблем, от ответственности, окунулся в свою ничтожную анархию и притворился, будто большого мира, в котором нужно жить, просто не существует. Послушай, Эйб, вот голые факты. Мне срочно понадобились деньги, но у меня их не оказалось. Вместо них у меня были похвальные грамоты и вымпелы, которые не могли заменить деньги. Я решил найти денег. Знаешь, куда я за ними пошел?
— Понятия не имею, Майк, — спокойно ответил Зелкин:
— С миром богачей меня связывала только одна ниточка. Фил Сэнфорд. И я отправился к нему. Он давно умолял меня перейти в его издательство и зарабатывать настоящие бабки, до я отнесся к этому предложению так же, как отнесся бы к предложению работать в доме терпимости. Я был адвокатом, и я принадлежал к миру несчастных людей. И вот я пришел к нему со шляпой в протянутой руке, говоря, что передумал и не прочь перейти на более высокооплачиваемую работу в «Сэнфорд-хаус». Я всегда ценил Фила за то, что он тогда сделал. Может, он тряпка и не отличается большой наблюдательностью, но в тот день у него словно включилось третье ухо, настроенное на мою волну. Он почуял беду и попытался выяснить причину моего внезапного решения. Сначала я молчал, но после долгого разговора и нескольких коктейлей все ему рассказал. Он не отнял у мира адвоката только из-за того, что у меня не хватает денег. «Ну, если это только деньги…» — сказал он и заставил меня взять их взаймы. Я нанял лучших хирургов, и они спасли мою мать. С помощью этих денег мне удалось нанять лучших сиделок и обеспечить ей самый внимательный уход в последующие дни. Деньги — вот что имеет силу. Деньги спасают. Деньги приносят свободу. Но одного урока в молодости мало. Только во время второго кризиса, когда мать, как ты знаешь, начали лечить тем новым лекарством, которое, как мы потом выяснили, следует запретить, я усвоил свой второй урок. После того как лекарство убило ее, я понял, что ты бессилен помочь другому, если рубишь сук, на котором сидишь. Только после смерти матери я прозрел. Я раб, сказал я себе, и только деньги могут освободить меня. Если подвернется тот самый Большой Шанс, клянусь, что воспользуюсь им. Поэтому я должен поступить на работу в «Осборн энтерпрайсиз».