Странно, конечно, думать, что внутри тебя есть что-либо кроме души. Или сердца. Душа и сердце — достойное содержимое. Про остальное обычный человек редко думает. Ну, разве что при нем разделывали корову или хотя бы курицу. Если нет, то представить себе общую картину он никогда не сможет. Думаю, чтобы даже не подступать к этому темному предмету, многие не едят ни печенки, ни куриных желудков, ничего из внутренностей. Спокойнее думать, что курица состоит исключительно из ножек, крыльев и грудки. Гузку, кстати, тоже лучше отрезать — так будет совсем красиво.
То есть брезгливость — это просто страх перед некрасивым. Что не значит, что любой небрезгливый человек — певец прекрасного.
Рим был удивительно красив утром.
— Вилла Борджиа, — Пино ткнул большим пальцем через плечо, когда мы проезжали мимо какого-то парка. — Все сплошь убийцы и отравители. Будь я полицейским в то время, с удовольствием бы их арестовал.
— А кто бы тогда построил парк? — спросил я невинно. — Была бы по вашей вине помойка на этом месте.
Пино насупился, и чтобы разрядить обстановку, я спросил:
— Какого дьявола вы меня вчера высадили, так и не поговорив? Вы таскаете меня как куклу. Мне это не нравится!
— Не нравится? — Пино угрюмо посмотрел на меня и тут же расхохотался. — На куклу вы не очень похожи. А беседовать мне с вами было просто некогда.
— Что же, — вежливо согласился я. — Тогда давайте поговорим сейчас.
За окнами полицейской машины продолжали мелькать деревья. Один парк сменял другой. Я некстати подумал, что если мне понадобится остаться в Риме на бесконечно долгое время в поисках Пат, то я с удовольствием это сделаю.
— Этот ваш Влад — скользкий тип, — Пино хлопнул ладонями по коленям. — Нет, он не то чтобы мафиозо, как многие русские, — он укоризненно посмотрел на меня, — нет. Кое-какие махинации с налогами — это все, что я обнаружил. Но это нормально. Если платить правительству все, то можно остаться без…
— Так в чем дело? — прервал я его.
— Понимаете, — доверительно, нагнувшись ко мне, прошептал Пино, — по некоторым признакам он показался мне вруном, каких мало.
Очередной парк, и мы переехали через Тибр. Я подумал, с чего мне лучше начать, чтобы рассказать о вчерашнем визите. Мне надо было рассказать об этом, ведь я и так утаил от полиции кровь на кровати.
— Вчера… — начал я.
— Минуту, — Пино остановил меня. — Привычка врать для бизнесмена — тоже ничего особенного, если бы не еще кое-что. Дело в том, что девушку, на которой он собирается жениться, зовут… так же, как и вашу жену. Sorprendente, non è vero?6 Так что вы хотели мне сказать?
— Патриция? — не поверил я своим ушам.
— Да, — рявкнул Пино, — и они чертовски похожи между собой.
Машина остановилась. Пино быстро выскочил наружу, громко хлопнув дверцей.
— Вылезайте, — скомандовал он. — Это госпиталь святого Петра. Может быть, мы найдем вашу жену здесь. Как для вас было бы лучше? — полицейский пронзительно посмотрел на меня. — Найти ее мертвой или узнать, что она ушла к другому?
* * *
Как-то мы заговорили с Пат о ревности.
— Мне кажется, — сказал я тогда, — что ревность возникает из-за того, что ты не доверяешь своему мужу или жене. Ну, то есть это такая форма недоверия.
Мы лежали на пляже в испанской Тарифе, где через узкий Гибралтарский пролив отчетливо проступала Африка. Пляж, на котором мы оказались, был одним из нескольких самых известных среди виндсерферов — это те, которые катаются по высоким волнам на досках с парусом.
Гибралтар — место, где Средиземное море соединяется с Атлантическим океаном. Никаких признаков этого видно не было, кстати, как и высоких волн. Досок тоже не было. По пляжу бродил десяток загорелых парней и в три или четыре раза больше девиц в одних плавках.
Девицы фотографировали друг друга в полураздетом виде и счастливо смеялись. Некоторые из них кокетничали с парнями — смеялись и строили им свои черные глазки. Я пристроился сбоку от живота Пат и внимательно следил, как под ветром, прилетевшим из Африки, трепещут крошечные выгоревшие волоски на ее коже. Поцеловал и перевернулся на спину.
— Что ты думаешь об этом? — спросил я.
— О чем? — лениво произнесла Пат.
— Как о чем? — удивился я. — Неужели ты ни разу в жизни не ревновала?
— Не знаю, — вполне искренним тоном произнесла она. — Я не помню.
— А если я тебе изменю? Хотя бы вон с той…
Пат нехотя приподняла голову.
Девица стояла в полосе прибоя к нам спиной. Мелкие волны набегали на ее ступни, ее рост вряд ли превышал метр шестьдесят пять. Неожиданно примерно метрах в десяти от берега вода забурлила, как будто огромная рыба спала там, а теперь проснулась и вздрогнула всем свои похожим на длинное и толстое бревно телом.
Рябь на воде усилилась и вдруг вспенилась волной. Сначала совсем невысокая, волна выросла стремительно, вскинулась — в это невозможно было поверить, но уже в пяти метрах от прибоя она шла стеной. Тихий ветер дул по-прежнему ласково, ничего не изменилось. Девушка не успела сдвинуться с места, когда волна на всех парусах подкатила выше ее раза в два и с пушечным гулом упала вниз.
Девица исчезла — казалось, волна съела ее. Вновь мелкий прибой, ветер — как будто ничего не было. Из воды показалась рука — испанка вынырнула, поднялась на ноги и засмеялась.
— Тогда я от тебя уйду, — сказала Пат и снова опустила голову на песок.
* * *
Госпиталь святого Петра производил приятное впечатление. Много зелени, тишина — такое ощущение, что в этом месте просто отдыхали. Морг оказался на первом этаже, что было неожиданностью — все те, в которых я бывал до этого, находились в подвалах.
Сквозь цветную нижнюю часть стекол в окнах морга свет проникал совсем уже карнавальными пятнышками — кружочками и треугольниками.
— Я вам советую, — кашлянул Пино, — подумайте о приметах. Татуировки, шрамы, еще что-нибудь. У вас может закружиться голова, вы разнервничаетесь и все сорвете.
— Не закружится, — сказал я спокойно. — Кажется, я вам говорил, что работаю хирургом.
Труп был прекрасен. Прекрасное белое тело с коротко постриженными рыжими волосами на лобке лежало на прозекторском стальном столе и было удивительно. Я видел много трупов и хочу сказать, что в умершей человеческой плоти есть особая красота. Она не живая и не мертвая. Это не мрамор, но и не холодная резина. Над мертвой человеческой плотью как будто таится дымкой остывающий дух. Именно он придает телам неотразимость. Трупы животных по сравнению с ними — просто сломанные игрушки. С мехом или перьями.
— Красивая, — жарко прошептал Пино. — Ваша?
Глава одиннадцатая
Мы возвращались и как раз снова проезжали через Тибр, когда я сказал:
— Высокие на прозекторском столе становятся длинными…
Пино быстро взглянул на меня, сумев одним взглядом выразить смесь восхищения с отвращением.
— Я понимаю, все дело в том, что вы врач, но все-таки вы негодяй, как и все русские. Что вам помешало выбрать хотя бы одну из трех? Например, номер два мне очень понравилась. Хотя и шлюха, конечно, — Пино почесал голову. — А где найти порядочную?
Я почему-то был уверен, что майор очень любит свою жену.
— У вас нашлось время погулять по Риму? — спросил он. — Шикарный город. Обязательно пройдитесь по Трастевере. Белиссимо! Это не район, а конфета. Нравится всем иностранцам, — сказал он утвердительно.
— Хорошо, — согласился я. — Всем так всем. А где это?
— Fermati! — скомандовал Пино водителю. — Portiamo indietro questo scemo. Facciamogli vedere quanto è bella la nostra città.7.
Водитель обернулся, и я удивился — у него были такие же круглые и черные глаза, как у Пино.
Район действительно оказался неплохим. Думаю, Пат бы здесь понравилось. По-моему, неожиданно для себя самого, Пино предложил прогуляться вместе, и мы отправились, отпустив машину.
Старых городов много на земле. И выражение «ходить по истории» можно применить ко многим. Рим выделяется. Это очевидно, потому что, выражаясь вычурно, это наша колыбель.
Когда мы с Пат были в Пакистане, я узнал о Хараппской цивилизации, которая существовала три тысячи лет до Рождества Христова, но это не наша история. Рим — наша. Вот, собственно, об этом я совершенно не думал, когда, не торопясь, мы с Пино шли по Трастевере.
Я думал, что Пат могла потерять память. Такие случаи известны. Человек выходит из дома и следует неизвестно куда. Идеальный странник совершает идеальное путешествие, какое только может совершить живой человек. Идеальное — потому что это путешествие неосознанное. Есть лишь направление — вперед! И это всё.
Можно было предположить такую штуку.
— Только не говорите мне, что она потеряла память, — насупился Пино и остановился. — Я читал в учебнике по криминалистике, что такие вещи бывают раз в сто лет.
— Может быть, они как раз прошли, — сказал я. — Присядем где-нибудь?
Заведение называлось «Остерия номер шесть». Скатерти в черную и белую клетку. Графин воды. Пино заказал вино, я не возражал.
— Здесь готовит сама хозяйка, — доверительно сказал он. — Я ее хорошо знаю. Качо-е-пепе здесь восхитительные. Вы знаете, что это такое?
— Да, — сказал я, — знаю.
— Да ну? — чистосердечно поразился Пино. — Значит, русские цивилизованнее, чем я думал.
— Не все.
— Слава богу, — Пино с облегчением выдохнул. — Так значит, вы думаете, что ваша девушка забыла и вас, и свое прошлое?
Заказ был несложным — две тарелки пасты и две порции артишоков по-римски. Пино немного поразмыслил и заказал еще креветок, изжаренных во фритюре. Помидоры с оливковым маслом.
— Признаться, — сказал Пино, — я тоже на долю секунды предположил нечто подобное. Но ведь есть еще синьор Влад. Помните мое первое предположение?
— Да, конечно, — я вертел в руках вилку и никак не мог остановиться. — Но люди, которые разошлись, очень редко сходятся опять.