Больше не было ничего.
— Они самые, — довольно произнес Харон, как барин, показывающий любимую рощу. — Асфоделевые луга. Гарантировано хорошая погода — лето круглый год. Запах приятный. Здесь ничто не отвлекает.
— От чего? — удивился я отсутствию людей. — Здесь же должны быть мириады теней.
— Летом тени иногда исчезают, — перевозчик сделал движение, словно откручивал лампочку. Свет стал не таким ярким, и я увидел их.
Сколько хватало глаз, бесконечное поле с тюльпаном-асфоделем заполнилось людьми. Их было столько, что все сравнения померкли в моей голове.
— Это большинство, — еще более довольно сказал Харон. — Настоящее и полноценное большинство людей, которые когда-либо жили на земле. Миллиардов девяносто пять или сто, не меньше. Собственно — это и есть человечество. Смотри.
Тени разного цвета кожи, разной наружности, всех возможных видов двигались будто осколки стекла в калейдоскопе, создавая мириады картин, распадаясь, вновь складываясь, и в этом виделось не божественное начало, а именно человеческое. Неуправляемый человеческий хаос, истинно человеческая вселенная, лишенная одежд и цели, была передо мной. Солнечное сплетение.
— Почему они все время ходят, стоят? — спросил я. — Я не вижу ни одного, кто присел хотя бы на миг.
— А что ты делаешь, когда целый день провел на ногах и тебе хочется отдохнуть? — спросил перевозчик.
— Что делаю? Отдыхаю. Ложусь и отдыхаю.
— Вот ты и ответил на свой вопрос, — сказал он. — Они ведь все лежат. Кто в гробах, кто в оссуариях, даже те, кто развеян по ветру, все равно осели на землю, прилегли на воду. Так или иначе пали ниц. Эта работа для них бесконечна, и отдых только один — стоять, двигаться. Если они присядут хотя бы на секунду, то тут же смертельно устанут.
— Странно слышать «смертельно» по отношению к тем, кто уже умер.
— Не менее странно, чем выражение «жизнь после смерти».
— А они знают, что уже умерли? — то, что я видел, обескураживало, ведь я видел итог жизни большинства людей.
— Для них это не имеет значения, — Харон сорвал белый цветок асфоделя и дал мне. — Они знают только миг. В этот миг они верят, что происходящее с ними очень важно, что это самое главное и удивительное. Они кричат мысленно: «Остановись… остановись» или «Пройди скорей, исчезни!» И так или иначе миг проходит, и они забывают его. Дальше настает другой миг.
— Подождите, — я был потрясен. — А как долго длится миг?
Харон не ответил. Он молча подошел к ближайшей группе людей, взял одного из них за руку и подвел ко мне.
— Спроси его, — сказал перевозчик.
Мужчина с короткой стрижкой и с короткой бородкой смотрел мне прямо в глаза. На груди у него практически не было волос. Плечи покатые, бедра узкие.
— Как вас зовут? — я тоже, не отрываясь, смотрел в его глаза.
— Мне кажется, что Есикура.
— Вы не похожи.
— Он у меня внутри.
— Да, наверное. А что вы здесь делаете?
— Я ищу ее.
— Кого?
— Есикуру.
— То есть себя?
— А кто я? — он внезапно опустил глаза и задумался. — Апрель, — наконец сказал мужчина.
— Хватит, — скомандовал Харон, мертвец развернулся и пошел прочь. — Вот и минул миг, — сказал мой провожатый.
— Я ничего не понял.
— Если простыми словами, — Харон уселся среди белых, пахнущих как карамель цветов и теперь смотрел на меня снизу, — они без конца обмениваются этими штуками. Они летают из головы в голову как птички. Самое сильное, самое ужасное, самое удивительное из того, что каждый из них видел при жизни — здесь становится общим.
— Я читал, что после глотка из реки Леты человек теряет память о земной жизни.
— А тот, кто написал это, бывал здесь? — Харон, кряхтя, поменял позу и сел по-турецки. — Поймите, вы видите счастливых людей. Каждый миг для них наполнен и важен. А следующий приходит как с чистого листа. Неужели вы забыли, как это было в детстве?
В моей памяти всплыл красный велосипед. Я бежал за ним, в кадре были мои маленькие коленки, а велосипед медленно катился.
Глава седьмая
С того момента, как Харон оставил меня среди асфоделевых тюльпанов, прошло примерно семьдесят тысяч шагов. Я считал шаги про себя, иногда вслух — на это все равно никто не обращал внимания. Мне пригодились бы часы, но я их давно не носил.
Зачем мне нужен был какой-никакой отсчет? Не могу сказать точно. Наверное, это эфемерно, но привязывало меня к земле, к той, настоящей, не похожей на этот затянувшийся летний Мурманск.
Мне предстояло найти Пат, и я начал искать — ходил и смотрел во все глаза, надеясь увидеть ее неожиданно. Довольно быстро я пал духом.
Миллиарды людей, как во время переселения, двигались и двигались ручейками и каплями. Свет, тепло и движение обнаженных тел сильно утомили меня за самое короткое время.
Нет, я так же, как и все эти люди, не чувствовал физической усталости, мне не хотелось присесть, мне не хотелось спать или есть. Но вот мозг — мозг требовал того, чтобы я хотя бы иногда закрывал глаза и зажимал ладонями уши. Только чтобы не видеть и не слышать такую однообразную людскую реку.
Сначала мне пришло в голову, что если я и имею шанс встретить Пат, то это возможно где-то в самом начале — ведь Пат умерла всего несколько дней назад. Я старательно прочесывал взад и вперед белый с желтым луг, постепенно углубляясь внутрь людской массы. Отрезвление произошло в тот момент, когда я увидел существо, которое человеком можно было назвать с большой натяжкой.
Ниже обычного среднего нынешнего человеческого роста, он имел скошенный лоб, агрессивные надбровные дуги, длинные, почти до коленей руки, и тело его было покрыто густой шерстью. Я плохо знаю антропологию и не берусь судить, был ли это кроманьонец, неандерталец или еще какой-нибудь из древних людей, но точно не мой современник.
Дикарь пристально посмотрел на меня крошечными, полными злости глазами, и произошло странное — я оказался один на поляне, окруженной густым лесом. В глубине чащи раздался грозный рев, захрустели ветки словно под напором большого животного, и я понял, что на поляне вот-вот объявится тигр! Воочию я увидел клыки, торчавшие из его пасти словно две сабли — этот тигр был саблезубым.
Я ощутил дикий страх, серую слабость и отвратительную незащищенность, а тигр тем временем подкрадывался и готовился к прыжку. Задние его лапы согнулись и с силой мощных пружин должны были бросить чудовище в мою сторону. Я поднял над головой дубину — свое единственное оружие.
Ветки раздвинулись, и тигр вышел из леса. Я закричал, бросился на него и увидел, что у тигра тело человека, более того — тело женщины. Косматая голова с клыками растворилась туманом — это была она, женщина из нашего племени. Мне, кажется, даже было известно ее имя.
Облегчение и радость мои были как солнце в зените. Я отбросил дубину и повалил ее в траву.
Вспышка! Картина стремительно поменялась, но я усилием воли вырвался из нее. Так и не изменившей позы, мой далекий предок говорил. Лицо его по-прежнему было злобным, он потрясал кулаком.
— Он бесчестен, бесчестен! Я вызову его на дуэль! Он более не дворянин в моих глазах! Я должен сделать это сейчас!
Зрелище было удивительным. Его бессвязные обвинения скоро закончились, и питекантроп разразился жалким лепетом мальчишки, который оправдывается перед родителями. Потом было что-то из жизни бродячего торговца в средневековом Лангедоке — он прятался от стражи. Потом рассуждения человека, изжаренного живьем на костре и съеденного. Возможно, это был миссионер. Я смотрел на него и думал, что если он оказался здесь, то Пат может быть где угодно.
Что за миг владеет ею сейчас? Она не вспомнит меня, увидев. Что может заставить расколдовать ее? Согласится ли она пойти со мной?
Я передвигал ноги как циркуль, измеряя этот мир, как вдруг на моем пути оказалось скопление людей. Они, плотно сдвинувшись, стояли и почти не двигались, образовав кольцо, в центре которого кто-то находился.
С трудом протолкавшись поближе, я увидел полноватого мужчину, который беспрерывно говорил. Это были стихи. Он читал их взволнованно, на взводе — его слушали не меньше двухсот человек. Это был известный в шестидесятые годы двадцатого века поэт, и мне пришло в голову, что творческие люди, изобретавшие чужие реальности при жизни, логично должны были попадать именно сюда. В этот раздел. Поэт закончил читать и неожиданно закричал:
— Ку-ка-ре-ка! Ку-ка-ре-ка!
— Река! Река! — отозвалась публика радостно и стала расходиться. Концерт закончился.
Пат должна была попасть в рай, но этот рай мне не нравился. Можно было вернуться к Харону, но я решил дойти до ста тысяч шагов. Если я встречу Пат, то просто возьму за руку и попробую увести. Постараюсь передать свою маленькую любовь.
Любовь сжалась внутри меня, но не сдалась, ведь птицы поют, даже замерзая.
Лица у людей менялись поминутно. Разные выражения причудливо вспыхивали на них. Иногда они принимались делать движения — прижимать к груди ладони, устраиваться на четвереньках, прыгать, заламывать руки или открывать их в объятиях. Иные кричали, кто-то произносил речь, обращаясь к невидимой публике, но большинство совокуплялось.
Рай! Закончив один раз, рыжий мужчина с короткой шеей встряхнул свой необычно толстый раскрасневшийся уд, схватил за грудь ближайшую женщину, но она оттолкнула его. Тогда он с жаром кинулся к другим, но те женщины тоже были заняты. Я следовал за ним, когда он остановился рядом с высокой красивой брюнеткой, которая с радостью стала ласкать его.
Ее лицо стало мечтательным, она опустилась перед рыжим, и через некоторое время он закончил опять. Не обращая внимания на свою партнершу, которая так и осталась стоять на коленях, он снова встряхнул уд и бросился в толпу за следующим приключением.
Печальный и горбатый человек тем временем подошел к брюнетке, и теперь она ласкала его. Горбун втянул щеки и стал издавать странные плачущие звуки. Его орган, загнутый на конце как крючок, медленно скользил меж ее нежных губ.