Чтоб уклониться от игры, ты отказался дать ему фору, но все зрители единодушно накинулись на тебя. Ты не сумел ответить, взял ракетку, сделал первый удар. Но ты все время смотрел в мою сторону и был так взволнован и рассеян, что трижды промахнулся и проиграл первое очко.
Я стоял теперь у самого стола и видел, что всех немного стесняло мое присутствие. Они не могли понять, почему я затесался в их среду, в «детский сад». Один низенький паренек в очках сказал: «У нас сегодня гости», — чем вызвал общее веселье. В этот момент ты проиграл подачу. Проиграл и первую партию. В середине второй ты положил ракетку и признал себя побежденным.
— Уже поздно, — сказал ты.
Неожиданно все запротестовали и стали уговаривать тебя продолжать. Ты надевал пальто, а они стягивали его с тебя.
— Не может быть, чтобы ты проиграл такому болвану, — сказал кто-то. Даже авангардист, удивленный своей удачей, заявил:
— Но ведь я еще вовсе не выиграл! Тогда ты резко сказал:
— Меня тут ждет брат. Последовал взрыв смеха.
— С каких это пор у тебя брат объявился? — спрашивали тебя.
— Болтун, вот ты кто. И безвольный к тому же.
— Задавала ты, — слышалось во всех сторон.
Ты упрямо твердил:
— Тут мой брат!
— Он, наверное, торопится к красотке, — сказал кто-то.
— К Ла Франки, — сказал другой.
И все принялись скандировать:
— Фран-ки — Фер-руч-чо!
Ты был уже в шляпе, твое лицо искривилось. Ты закричал:
— Вот мой брат, вот он, — и указал на меня пальцем!
Воцарилось неожиданное молчание. Никто не двинулся с места, ты воспользовался этим и выбежал. Марио, тот мальчишка, что играл с тобой вначале, спросил меня:
— Вы действительно его брат?
— Я? Да мне это и во сне не снилось, — ответил я.
— Ферруччо — настоящий шут, — сказал он.
— Шут! Шут! Шут! — прокричали остальные.
Я вышел из зала; ты медленно поднимался по лестнице к выходу, очевидно, ожидая, что я пойду за тобой. Но я пошел в зал напротив и спрятался за косяком застекленной двери, выходившей в карточный зал. Ты вернулся и стал разыскивать меня среди толпы у бильярдов. Обойдя зал дважды, ты ушел.
На тебе было коричневое пальто, серое кашне и тирольская шляпа.
16
Комната, которую я снимал у жильцов, имела девять шагов в длину и пять в ширину — настоящая одиночная камера. Окно было не настоящее, а слуховое, — чтобы выглянуть из него, надо было высунуться до плеч. Я снял эту комнату с мебелью — кроватью, столом и стулом. Уборка в условия не входила, а я в то время мало о себе заботился. У меня была только одна простыня, но широкая, так что ею можно было укрыться и сверху, а когда я решался отдать ее в стирку, то обходился совсем без постельного белья. И одеяло у меня тоже было только одно. Пальто грело плохо, и я всегда спал одетым, закутав ноги фуфайкой.
В комнате скапливалось много пыли, я вытирал ее лишь со стола, да и то не всегда. Летом стояла невыносимая духота, солнце пекло целый день, я раздевался догола и от жары приклеивался к стулу. Но зимой было еще хуже, мне никак не удавалось защититься от холода. Иногда бабушку по вечерам отпускали из богадельни, и она приходила ко мне убрать комнату, но я не хотел этого, потому что ей это было тяжело, и она все время плакала и упрекала меня. В конце концов я сказал ей, что снова поступил на работу и снял хорошую меблированную комнату с отоплением и с услугами. Я дал ей вымышленный адрес, но просил не приходить ко мне, потому что я никогда не бываю дома. Бабушка решила, что я стыжусь ее форменной одежды. Но она не устояла перед искушением. Однажды, когда я навестил ее в богадельне, она рассказала мне, что ходила по тому адресу, но там меня никто не знает.
— Ты спутала номер, — сказал я ей.
Нo дальше так не могло продолжаться. Поэтому я сказал бабушке, что нашел службу в Риме. На этот раз я дал ей адрес одного своего римского друга; я ему посылал письма для бабушки, а он их отправлял; он же пересылал мне бабушкины письма.
Я не видел бабушку с рождества; эта зима — вторая, которую я прожил в такой нищете, — очень меня измучила. И я не хотел причинять ей огорчения, явившись в столь жалком виде.
Был мартовский вечер, часов около семи. Уже два дня мы сидели без света, так как хозяйка не заплатила за электричество. Я читал при свечке, когда услыхал стук в мою дверь. Я решил, что это хозяйка пришла за квартирной платой, поэтому задул свечку и не откликнулся. Слышно было, как она звала меня, вертела ручку двери, потом шаги удалились. Я подошел к двери и услышал ее слова:
— Если хотите, я могу передать ему… И твой голос:
— Скажите ему, что приходил брат.
Тут я разом повернул ключ и ручку двери. Теперь мое сердце заколотилось от радости. Я позвал:
— Ферруччо!
Хозяйка, добрая душа, помедлила у двери с горящей свечой в руке.
— Вы его брат? Мне о вас говорила ваша бабушка. Мне показалось, что ты краснеешь. Я попытался вывести тебя из затруднения и сказал:
— Хорошо, синьора, спасибо. До свиданья. Но она все еще мешкала и снова сказала:
— Видите, как живет ваш брат? Убедите его, чтоб не был таким букой. Ну что мне стоит прибрать немного его комнату? Но он не хочет, чтоб кто-нибудь к нему заходил, и уносит с собой ключ!
Я чувствовал себя как на раскаленных угольях; ты стоял в замешательстве, опустив голову, со шляпой в руках.
— Хорошо, хорошо, синьора, до свиданья, — повторил я.
Она ушла, и я вздохнул свободней. Ты продолжал стоять посреди комнаты, держа шляпу в руке. Твои первые слова были:
— Она славная женщина, почему ты так с ней обходишься?
Мы остались в темноте.
— Нужно позвать ее, чтоб зажечь свечу, — сказал я. — У меня есть спички, — ответил ты.
17
Свеча была всунута в горлышко старой бутылки из-под лимонада; остался только огарок, но фитиль горел еще ярко. Я пододвинул тебе мой единственный стул, а сам присел на угол стола.
— Ну, — сказал я, улыбаясь, с ласковой иронией, — чему обязан такой честью?
Ты положил на постель кожаную сумку, которая была у тебя в руках, но шляпу все время держал на коленях. Я повторил прежним тоном:
— Чем могу служить?
— Приюти меня ненадолго. Завтра я принесу постель, если ты не возражаешь.
— Вот тебе и на! — воскликнул я.
Я удивился, но больше всего меня поразило твое непринужденное поведение, более того — непосредственность, с которой ты со мной говорил. «Ты обращаешься со мной как с другом», — подумал я. За пять минут мы уничтожили ту пропасть, которая в течение шестнадцати лет все больше и больше углублялась.
— Папа заупрямился, — сказал ты.
— То есть как это? Если ты мне не объяснишь, я не могу принять тебя. Наоборот, я должен буду отвести тебя домой.
— Мы теперь живем не там, где ты думаешь. Мы переехали в Боргоньисанти [2] и снимаем комнату у жильцов.
Ты был одет так же, как и два месяца назад, только шарфа не было. С тех пор я избегал ходить в этот подвальчик. Зима на тебя не повлияла; ты выглядел здоровым и крепким, казался уверенным в себе. Свет падал тебе на лицо, и я видел, что твой взгляд спокоен. По углам рта и над верхней губой виднелся белокурый пушок, особенно заметный при таком освещении.
Я никак не мог представить себе тебя и его в одной комнате, снятой у жильцов.
— Вернемся к нашим баранам, — сказал я.
— Как?
— Есть такое выражение. Если я тебе скажу «ab ovo» [3], ты поймешь лучше?
— Ты знаешь латынь?
— Нет, к сожалению. Затем я снова начал:
— А не следует ли тебе еще подумать? Может стоит, проводить тебя домой?
— Сегодня я, во всяком случае, не вернусь.
— Почему же?
— Из-за одной девушки.
— А! — только и нашелся сказать я. Потом добавил: — Ты очень изменился.
Огарок догорал; я продлил ему жизнь, подобрав воск, застывший на бутылке. Ты сказал:
— Это дочь хозяйки. Между нами ничего не было, мы просто шутили. Сегодня утром папа поймал нас в коридоре. Меня он запер в комнате, а за ней погнался с метлой. — Тут ты вдруг улыбнулся. — Произошла страшная ссора с ее родителями. Тем временем мне удалось удрать.
Через несколько минут свеча погасла окончательно. Ты зажег восковую спичку, но я сказал:
— Пойдем купим другую свечу. К тому же надо поужинать.
— Я хотел бы угостить тебя, если ты не возражаешь, — сказал ты.
18
И жил на виа Рикасоли, рядом с запасным выходом кино «Модерниссимо». Было уже поздно, около девяти вечера. Напротив нас светилась витрина молочной; с ярко освещенного третьего этажа доносились звуки танцевальной музыки. Еще стояли холода; ночь была лунная, звездная. В конце улицы, прямо против нас, вырисовывался купол собора Санта Мария дель Фиоре. Мы прошли мимо редакции газеты «Ла Национе» и повернули на Соборную площадь.
— Как ты узнал, где я живу? — спросил я.
— В адресном столе, — улыбнулся ты.
— Тебе хочется поужинать как следует?
— Я привык к легкой еде по вечерам. Мы можем закусить у стойки в «Бекаттелли».
Ты действительно был не таким, каким я привык считать тебя: ты был другом. Я взял тебя под руку.
Зал был почти пуст. Джованни Бекаттелли с равнодушным видом сидел за кассой. Двое посетителей ужинали, поставив тарелки на мраморные стойки. За единственным столиком сидели газетчик с площади Витторио и его жена, оба толстые, вероятно отечные, и старый продавец галстуков, у которого болели ноги.
— Ты часто сюда ходишь? — спросил я.
— Сын хозяина учился со мной в школе.
Джованни обрадовался, увидев нас; сначала он не почил, что мы пришли вместе.
— Здорово, — сказал он, — что это ты так поздно гуляешь?
Ты немного смутился, но потом к тебе снова вернулась твоя сдержанность.
— Я с братом, — ответил ты.
Джованни покачал головой и спросил, как и твои друзья из «детского сада»: