учшил настроение Грязнова и Турецкого.
Оставшийся лежать на бетонном полу еще совсем недавно звался Керимом. Он отправился в дальние дали, ускользнув из своего тела, так и не узнав, что духи бывают насмешливы в своих предсказаниях. А может, он служил не тому хозяину — теперь это было уже неважно!
Относительно законсервированного бункера предсказания, кстати, оправдались: некоторое время спустя, с превеликими трудами вскрыв железную дверь, работники ФСБ его обнаружили. Однако ни Рюрику Елагину, ни Турецкому так и не довелось полюбоваться раскрытием одной из тайн, которые ревностно хранит «Метро-2». Наводя окольные справки, Турецкий выяснил, что вроде бы этот бункер, разделенный на кабинет и спальню, должен был служить личной резиденцией Сталину, тем не менее почему-то не послужил. Александр Борисович обрадовался разгадке, но радость его пошла на спад, когда, обронив мельком эту новость в беседе со Славой Грязновым, узнал, что Славе предложили совсем другую версию. Дескать, маленькая железная дверь в стене скрывала построенное в шестидесятых годах бомбоубежище с запасом консервов, галет и пресной воды. Когда Елагин с горящим взором принялся доказывать, что он собственными ушами слышал, как в бункере нашли лабораторию, усеянную скелетами, и группа первооткрывателей слегла от болезни, напоминающей сразу грипп, сибирскую язву и чуму, они вдвоем посоветовали пылкому Рюрику выпить холодного чаю и переключиться на скучную бюрократическую работу, от которой не избавлен любой следователь. А Турецкий еще прибавил: «Так и рождаются городские легенды».
Что ж, возможно, не так уж плохо, что Москва продолжает рождать легенды. А также неплохо, что в нашей жизни существуют неразгаданные загадки. Пусть они тревожат человеческое воображение, но не приносят вреда людям. Потому что смертоносные загадки обычно оборачиваются смертью для того, кто их загадал.
Глава 41 Сумароков готовится к переезду
Все эти напряженные дни, когда расследование убийства Скворцова и Бирюкова служило для Виталия Ильича Сумарокова чем-то наподобие наркоза, под которым он в состоянии был переносить семейные неприятности, все личное отступило на второй план. Привычно отмахиваясь от постирушек на веревке и ворочаясь без сна под аккомпанемент воплей Леночки, доносящихся из соседней комнаты через тонкую стену, Сумароков заставлял себя не проявлять интереса к мелким склокам, разыгрывающимся между Раисой и молодой семьей. Он не стремился возобновить разговор на квартирную тему, словно тема эта скончалась в зародыше, будучи отвергнута Толиком, которому, наверное, хочется сидеть на родительской шее до старости лет… своей или родительской старости, вот вопрос-то! Махнув рукой на малозначащие обстоятельства, сковывающие его угнетенный дух, следователь старался воспарить мыслью. Это ему удалось, и он почти удивился, когда, придя домой вечером, он встретил в прихожей у вешалки сына, который побежал ему открывать.
— Толик, а что с мамой? — растерянно спросил Сумароков. — Приболела?
— Мне надо с тобой поговорить, — вместо ответа на вопрос шепнул ему Толик. — После ужина зайди к нам.
Раиса — здоровее здорового — обрисовалась в неосвещенном коридоре на фоне светлого прямоугольника дверного проема кухни, точно привидение с поварешкой и в бигуди. Что бы ни замышлял Толик, Рае об этом докладывать было ни к чему, и Сумароков, не выдавая подозрений, послушно поплелся ужинать. На кухне властвовал вечно сопутствующий Раисиной готовке дым коромыслом, и Сумарокову припомнилось старое слово, обозначающее членов семьи: «домочадцы». Это кто, стало быть, те, которые чадят в доме?
— Домочадец ты мой, — ласково сказал он жене.
Раиса не поняла шутки, но на всякий случай улыбнулась. В последнее время муж пребывал в напряженно-нервном состоянии, и ласка от него ей доставалась нечасто.
Быстро завершив ритуал ужина, Сумароков отправился в комнату молодых. Ничего экстраординарного он от этой беседы не ждал. По всей видимости, Толик попросит повлиять на мать. А может быть, все-таки, устав от неустроенности, согласится на размен? Да, это было бы неплохо. Правда, страшно представить, как взбунтуется Раечка! Она по-прежнему, как в семидесятые годы, уверена, что им досталась замечательная, редкостная квартира. Ну правильно, тогда ничего лучшего не строили…
В комнате молодых его ждала объединенная радость, которой сияли улыбки Толика и Веры. Казалось, эта радость волнами плавала по комнате, как аромат гвоздик или роз. В манеже подпрыгивала Леночка, блестя своим пока еще невеликим набором первых зубов — кажется, пневмония благополучно изгнана пенициллином… Не успел Виталий Ильич спросить, с чего это они все так сияют, точно медные самовары, как Толик заговорил — так же вкрадчиво, с оттенком растроганности, как он это сделал, собираясь привести невесту в дом:
— Поздравляю тебя, папа, твоя мечта сбылась. У нас будет своя квартира.
— Откуда? — За время, нужное для произнесения этого коротенького слова, Виталий Ильич успел перебрать различные варианты и признать невозможность каждого. От своих родителей Вера ничего унаследовать не могла: ее семья жила в еще более стесненных условиях, чем Сумароковы; деньжищ таких Толик заработать не успел бы — разве что украл бы, а в честности сына следователь не сомневался… Наследство? Ну, может быть, так…
— Мне готовы купить «однушку» на работе, — рассеял недоумение Сумароков-младший. — Начальник спрашивал, почему я так плохо выгляжу, а когда я сказал, что дома не высыпаюсь, попросил обрисовать обстановку. Два дня думал, а сегодня вот сказал, что посовещался с кем надо, и такому перспективному сотруднику, как я, просто невозможно не предоставить квартиру. Предложил мне подыскать однокомнатный вариант… в пределах установленной суммы…
«Ущипните меня, я сплю», — именно такая мысль, заимствованная из художественной литературы, явилась Сумарокову, когда стало очевидно, что готовы сбыться его сокровенные мечты. Щипать себя он, однако, не захотел, а вместо этого стал всматриваться в лица Верочки и Толика. Эти молодые лица выражали кристальную уверенность в том, что не пройдет и недели, благодетель-начальник купит для них однокомнатную квартиру, и Раисино ворчание вместе с завешанным бельем коридором уйдет в прошлое и рассеется, как бредовый сон.
— На вашем месте, — прочистив горло, изрек Виталий Ильич, — я бы заранее не радовался. Неизвестно еще, какие изменения ждут конъюнктуру рынка… также и инфляция… фирма может развалиться… знаем мы такие истории! Вот когда квартира будет проверена на предмет криминала и куплена — тогда и радоваться будем. А то вы сразу, как дети малые!
Он ожидал, что в ответ на его охлаждающие пыл слова Толик и Вера скуксятся, обидятся — и впрямь, точь-в-точь как дети, у которых вырывают из рук дорогую, не принадлежащую им игрушку! Но оказалось, что эти юные балбесы, которых он привычно считал личностями незрелыми, несформировавшимися, повели себя адекватно.
— Конечно-конечно, — заторопилась Вера, — сейчас это очень приблизительно… Но договоренность твердая. Поэтому мы решили сообщить в первую очередь вам, потому что Раису Семеновну надо постепенно подготовить…
— Подготовим, — солидно заявил Толик, — когда подыщем квартиру.
И сейчас же развернул перед отцом эпохальный план поисков — с учетом всех требований. Большая площадь — это не главное: сейчас можно так перепланировать квартиру, что для всего найдется место. Расположенность в центре — тоже не главное: зеленый район на окраине тоже сгодится, даже лучше — будет где гулять с Леночкой! Основное требование — и Толик отказываться от него не намерен — близость к метро. Машину он в ближайшие годы покупать не намерен, а каждый день трястись утром в набитом автобусе — не захочешь никакой отдельной квартиры…
— Нужно, чтобы рядом была школа, — заглянула в будущее Вера. — Не возить же девочку в школу за тридевять земель!
Девочка так бодро запрыгала в манежике, словно завтра же собиралась в школу. И непременно с английским уклоном!
О Виталии Ильиче временно забыли: ему всего лишь дозволялось присутствие на этом празднике жизни, который все юное и нарождающееся отмечало словно бы в пику старому и заскорузлому. Он почувствовал легкий укол неудовольствия: обсуждают, а его мнения не спрашивают? Хотя… он ведь уже высказал мнение, когда предложил разменять квартиру. Размен не понадобился; обошлись без его одолжения. И собираются обходиться и дальше.
Раисе он, разумеется, ничего не сказал. Если бы даже Толик разрешил ему, все равно не сказал бы, потому что не знал, как к этому подойти. В их жизни назревали серьезные перемены.
Виталий Ильич Сумароков, отдаленный потомок поэта, немолодой человек с нелегким характером, размышлял об этих переменах, и все остальное перестало для него существовать. Осталась в прошлом загадка терактов, так горячившая его ум, ушло напряжение, толкавшее его вперед при участии в расследовании двойного убийства. Что же касается гордости за то, что он помог сделать безопасным то самое метро, к которому его сын планирует жить поближе, — такое чувство у этого честного служащего и возникнуть не могло. Он всего лишь исполнил то, что было ему поручено, какая же в том заслуга? Оглядываясь назад, он имел право сказать, что это оказалось не так уж сложно. Вот семейные дела — совсем другой коленкор: здесь надо предугадывать развитие событий за десять ходов вперед, действовать с иезуитской хитростью. О, эти семейные дела!
Глава 42 Ахмед Шарипов возвращается в прошлое
Ну вот! Не прошло и месяца после того, как Палыч, мужественно борясь с алкогольным змием, обнаружил трупы, чем вызвал колоссальнейший переполох, а работников депо ожидало очередное зрелище, которое не каждый день увидишь. И снова плацдармом стало место убийства. На этот раз сюда прибыли хмурые люди в наручниках и под конвоем.
Небритость, выявлявшая южный склад лиц, и усталое безразличие, которое роднит обитателей тюремных камер, делали их похожими, как братья, мешая с первого взгляда разобрать, что они не только не родственники, но и принадлежат к разным национальностям. А может быть, их сходству способствовало общее преступление?