Идя на поводу у своего желания, трогая и целуя ее, он почувствовал, как она обняла его и зарылась ладонями ему в волосы. Биение ее сердца эхом отдавалось в его груди.
— Нет, — в панике воскликнула Сибилл, когда он стал расстегивать пуговицы на ее блузке, и дрожащими пальцами накрыла его ладони. — Ты слишком торопишься. — Она зажмурилась, пытаясь обрести контроль над собой, над своими инстинктами. Разве за удовольствиями она сюда ехала? — Прости. Я не могу так быстро.
Нелегко обуздать зов собственного естества, требующий пренебречь правилами и просто подмять ее под себя на палубе, подчиняя своей воле. Напряженными пальцами он приподнял ее лицо за подбородок. Нет, нелегко, повторил про себя Филипп, читая отказ в ее затуманенных страстью глазах. Но необходимо.
— Ладно. Не будем торопиться. — Он провел большим пальцем по ее нижней губе. — Расскажи о том, кто не в счет.
Мысли путались, теснясь на задворках разума, а под пристальным взглядом его рыжевато-карих глаз разброд в голове лишь усиливался.
— О ком?
— О муже.
— О… — Она отвела взгляд, стараясь дышать ровно и глубоко.
— Что ты делаешь?
— Это система упражнений на дыхание. Чтобы расслабиться.
К нему вернулось чувство юмора.
— И как, помогает? — спросил он, озорно улыбаясь.
— Как правило.
— Интересно! — Он поменял положение, усаживаясь с ней бок о бок, и стал дышать по ее примеру. — Итак, парень, с которым ты состояла в формальном браке?..
— Это было еще в институте, в Гарварде. Он учился на химическом факультете. — Не разжимая век, она привела в состояние расслабленности носки, потом стопы, лодыжки. — Нам обоим тогда едва стукнуло по двадцать. Мы просто поддались наваждению.
— И тайком поженились?
— Да. А жили каждый в своем общежитии. Так что браком это нельзя назвать. Прошло несколько месяцев, прежде чем мы решились поставить в известность родителей. Потом, разумеется, начались неприятные сцены.
— Почему?
— Потому что… — Она распахнула глаза навстречу ослепительному солнцу. Что-то плюхнулось в воду у нее за спиной, и вновь тихий плеск кротких волн, облизывающих борта судна. — Мы не подходили друг другу, не имели толковых планов на будущее. Мы были еще слишком молоды. Расстались тихо, мирно, цивилизованно. Развод был оформлен быстро.
— Ты его любила?
— Мне было двадцать лет. — Ей уже удалось изгнать напряжение почти из всего тела, до уровня плеч. — Тогда я, конечно, думала, что любила. В юности легко принять увлечение за любовь.
— И это говорится с высоты какого возраста — двадцати семи, восьми?
— Мне уже тридцатый. — Сибилл протяжно выдохнула и, теперь уже спокойная, удовлетворенная своим состоянием, повернулась к Филиппу. — Сто лет не вспоминала о Робе. Хороший был мальчик. Надеюсь, он счастлив.
— И это весь твой «богатый» опыт?
— Получается, что так.
Филипп кивнул. Грустная история, подумал он.
— В таком случае вынужден заметить, доктор Гриффин, что, согласно придуманной вами шкале, именно вы не придаете серьезного значения взаимоотношениям между мужчиной и женщиной.
Сибилл открыла рот, намереваясь возразить, но мудро воздержалась. Вместо этого с непринужденным видом взяла бутылку с вином и наполнила оба бокала.
— Возможно, ты прав. Пожалуй, над этим стоит подумать.
ГЛАВА 7
Сет охотно соглашался приглядеть за Обри. С тех пор как Этан и Грейс поженились, малышка стала ему племянницей. Ему нравилось называться дядей. Это давало ему право чувствовать себя взрослым, наполняло сознанием собственной важности. К тому же Обри не доставляла много хлопот: ей бы только бегать по двору. И каждый раз, когда он бросал мяч или палку одной из собак, она заливалась веселым смехом. Ну на что тут можно жаловаться? Удовольствие, да и только.
А до чего она мила и забавна! Очаровательное личико обрамляют золотистые курчавые волосы, большие зеленые глаза с восхищением смотрят на все, что бы он ни делал. Ему вовсе не жалко уделить ей час-два своего времени в теплый воскресный день.
Он не забыл, где находился всего год назад. Там не было большого двора, подступающего к самой воде; не было леса, по которому так интересно бродить; не было собак, с которыми можно резвиться; не было маленькой девочки, взиравшей на него с восторгом, как на лихого супермена.
Год назад он влачил кошмарное существование в грязных комнатушках на третьем этаже, а окна этих комнатушек выходили на улицу, которая к ночи превращалась в зловещий базар, где все имело свою цену. Секс, наркотики, оружие, страдания.
И он знал, что спускаться на эту улицу с наступлением темноты категорически запрещено. Что бы ни происходило в грязных комнатушках.
Тогда до него никому не было дела. Никто не беспокоился, сыт ли он, выкупан, болен или напуган. Там он никогда не чувствовал себя героем и даже ребенком себя не чувствовал. В глазах окружающих он был вещью. Вещью, за которой охотятся. Это он быстро усвоил.
Глория на том базаре торговала собой напропалую. Приводила в грязные комнатки подонков всех мастей, отдаваясь любому, кто соглашался ей заплатить.
Год назад Сет не верил, что когда-нибудь будет жить иначе. А потом приехал Рей и увез его в дом у воды. Рей показал ему другой мир и пообещал, что он никогда не вернется к прежнему существованию.
Рей умер, но обещание свое сдержал. И теперь Сет мог играть на большом дворе, подступающем к самому берегу, бросая мяч или палку собакам под звуки счастливого смеха маленького ангелочка.
— Сет, дай я! Дай я! — Пританцовывая на пухлых крохотных ножках, Обри тянула руки к облезлому мячу.
— Ладно, бросай.
Он с улыбкой наблюдал, как малышка, сосредоточенно морща лоб, готовится к броску. Мяч плюхнулся на землю всего в нескольких дюймах от ее ступней в ярко-красных тапочках. Саймон тут же поймал его, чем вызвал радостный визг девочки, и, держа мяч в зубах, вежливо вернул ей.
— У-у, хороший песик. — Обри потрепала терпеливого Саймона по морде. Глупыш, тоже требуя к себе внимания, стремительно подскочил к малышке, сбив ее с ног. Обри в награду крепко обняла его за шею. — Теперь ты, — приказала она Сету. — Ты бросай.
Уступая ее просьбе, Сет швырнул вдаль мяч и захохотал, наблюдая, как псы, словно два футболиста, тесня друг друга, ринулись за ним вдогонку и скрылись в лесу, вспугнув несколько птиц, которые с пронзительным криком взмыли в небо.
В этот момент Сет был абсолютно счастлив. Ему все доставляло удовольствие: и захлебывающийся смех Обри, и лай собак, и прохладный сентябрьский воздух. И он блаженствовал, неосознанно пытаясь впитать в себя тепло солнца, сверкающего на воде, бархатистый голос Отиса Реддинга, выплывающий из окна кухни, надрывные сетования птиц и насыщенный соленый запах залива.
Здесь его дом.
Потом он услышал знакомое тарахтение мотора и, повернувшись на звук, увидел направляющийся к причалу семейный парусник. Филипп, управлявший штурвалом, поднял руку в знак приветствия. Сет махнул ему в ответ и перевел взгляд на женщину, стоявшую подле брата. В затылке неприятно защекотало, будто по нему полз паук. Он рассеянно почесался и, пожав плечами, крепко взял Обри за руку.
— Помни, ты должна стоять на середине причала.
Малышка подняла на него полные обожания глаза.
— Хорошо. Мама говорит, чтобы я никогда-никогда не приближалась к воде одна.
— Правильно говорит.
Сет ступил с ней на пирс, ожидая, когда подплывет Филипп. Носовой швартов ему неловко кинула женщина. Кажется, Сибилл, вспомнил он. Их взгляды на мгновение встретились, и он вновь ощутил легкий зуд в затылке.
Потом на пирс влетели псы, а Обри опять залилась звонким смехом.
— Привет, ангелочек. — Филипп помог Сибилл сойти на пирс и подмигнул малышке.
— Подними меня, — скомандовала Обри.
— Слушаюсь и повинуюсь. — Он подхватил ее на руки и смачно поцеловал в щеку. — Когда ты вырастешь и станешь моей женой?
— Завтра!
— Ну, ты всегда так говоришь. Это Сибилл. Сибилл, познакомься. Это Обри, моя самая любимая девочка.
— А она красивая, — констатировала малышка с улыбкой, от которой на ее щеках заиграли ямочки.
— Спасибо. Ты тоже.
Псы завертелись у ног Сибилл. Она непроизвольно отшатнулась, пятясь назад. Филипп вовремя выкинул руку, предупреждая ее падение в воду.
— Спокойней. Сет, отгони собак. Сибилл к ним не привыкла.
— Они не укусят, — сказал мальчик, мотнув головой.
Сибилл поняла, что несколько утратила авторитет в его глазах. Тем не менее он послушно схватил обоих псов за ошейники и удерживал до тех пор, пока она не сошла с причала.
— Народ дома? — осведомился Филипп у Сета.
— Да. Занимаются кто чем в ожидании ужина. Грейс принесла огромный шоколадный торт. Кэм уговорил Анну приготовить лазанью.
— Да благословит его Бог. Лазанья в исполнении моей невестки настоящее произведение искусства, — объяснил он Сибилл.
— Кстати, об искусстве. Должна сказать тебе, Сет, что твои рисунки меня просто покорили. Отличная работа.
Он пожал плечами, затем нагнулся, подобрал с земли две палки и швырнул прочь, чтобы занять собак.
— Да я так, только иногда рисую.
— Я тоже. — Сет внимательно посмотрел на нее, словно оценивая, и Сибилл почувствовала, как на ее щеках проступает румянец, хотя понимала, что глупо краснеть под взглядом ребенка. — В свободное время, — добавила она. — Мое любимое занятие на досуге.
— Охотно верю.
— Может, покажешь еще какие-нибудь свои работы?
— Если хотите. — Сет толкнул дверь в кухню и прямиком направился к холодильнику. А он здесь чувствует себя как дома, отметила Сибилл.
Она окинула быстрым взглядом кухню, составляя впечатление о доме и его домочадцах. На старой плите кипела кастрюля, в которой варилось что-то очень ароматное. На полке над раковиной стояли в ряд несколько маленьких глиняных горшков с пряной зеленью.
Кухонные столы, тоже старые, блестели. На краю одного из них, под настенным телефоном, высилась стопка бумаг, увенчанная связкой ключей. В центре стола, за которым обедали, стояла неглубокая ваза с яблоками.