И поделом, решила она. Не дай Бог еще раз так напиться!
Жаль только, что похмелье не лишило ее памяти. Но нет, она более чем отчетливо помнила, как распиналась о себе перед Филиппом. Выложила ему все. Все свои личные унизительные тайны, в которых редко признавалась даже себе.
Теперь она должна предстать перед ним. Посмотреть ему в лицо, зная, что за два коротких выходных она успела порыдать в его объятиях, а потом разболтала ему свои самые сокровенные секреты и предложила себя.
И еще одно совершенно ясно. Она безнадежно влюблена.
И это сущее безрассудство. Уму непостижимо, как можно за такой короткий срок общения развить в себе столь глубокое и сильное влечение к мужчине.
Она плохо соображает. Поток чувств, захлестнувший ее, лишил ее способности сохранять объективную дистанцию и анализировать происходящее.
Как только Сет будет устроен, как только все формальности будут улажены, она вновь отдалится на безопасное расстояние. Самый простой и логичный выход — уехать в Нью-Йорк.
Несомненно, она быстро образумится, вернувшись к прежней жизни, окунувшись в привычную повседневность.
Хотя сейчас та жизнь кажется ей такой жалкой и скучной.
Сибилл зачесала назад влажные волосы, тщательно намазала кожу кремом, туже запахнула халат. Упражнения на дыхание не помогали обрести хладнокровие, но она не удивилась. При таком-то похмелье!
Но из ванной она вышла с полным спокойствием на лице. Филипп в гостиной разливал кофе, который, очевидно, только что принесли в номер.
— Я подумал, тебе это не помешает.
— Да, спасибо. — Она избегала смотреть на пустые бутылки из-под шампанского и разбросанную одежду, которую не подобрала с вечера, так как была слишком пьяна.
— Аспирин приняла?
— Да. Скоро все будет в норме, — натянуто произнесла Сибилл, принимая от него чашку кофе и медленно, как инвалид, опускаясь в кресло.
Она знала, что вид у нее бледный и осунувшийся. Она хорошо рассмотрела себя в запотевшее зеркало. Теперь она разглядывала Филиппа. Он не был ни бледным, ни осунувшимся.
Более мелочная женщина возненавидела бы его за это.
От кофе разум начал светлеть. Интересно, сколько раз он доливал в ее бокал, вспоминала Сибилл, и сколько раз в свой? Очевидно, ей он налил гораздо больше.
В ней опять всколыхнулось негодование, когда она увидела, что он намазывает на тост джем. Одна мысль о еде вызывала у нее тошноту.
— Ты голоден? — сладким голоском протянула она.
— Как собака. — Он снял крышку с тарелки с яичницей. — Тебе тоже нужно поесть.
Она скорее повесится.
— Выспался?
— Да.
— Какие мы свеженькие, бодренькие с утра!
Уловив сарказм в ее голосе, Филипп бросил на нее искоса настороженный взгляд. Он не хотел торопить события, думал дать ей немного времени собраться с мыслями, прежде чем они начнут что-либо обсуждать. Но, похоже, она быстро приходила в себя.
— Ты вчера выпила чуть больше, чем я, — начал он.
— Ты меня напоил. Специально. Коварно проник сюда и стал вливать в меня шампанское.
— Силком я в тебя ничего не вливал.
— И повод какой отличный придумал. Извиниться ему, видите ли, захотелось. — У нее задрожали руки, и она со стуком опустила чашку на стол. — Знал, разумеется, что я возмущена, и решил проникнуть в мою постель с помощью шампанского.
— Ты сама решила заняться сексом, — напомнил ей Филипп. Он был оскорблен. — Я просто хотел побеседовать с тобой. И в пьяном виде ты оказалась гораздо разговорчивее, чем трезвая. Вот я и развязал тебе язык. — Он вовсе не считает себя виноватым. — Ты разговорилась.
— Развязал мне язык, — прошипела она, медленно поднимаясь на ноги.
— Я хотел знать, что ты за человек. Я имею на это право.
— Ты… ты заранее все обдумал. Решил, что явишься сюда и напоишь меня, чтобы влезть мне в душу.
— Ты мне небезразлична. — Он шагнул к ней, но она отшвырнула его руку.
— Не подходи. Я не настолько глупа, чтобы опять попасться на твои трюки.
— Ты мне небезразлична. И теперь я больше знаю о тебе, лучше тебя понимаю. Что же в этом плохого, Сибилл?
— Ты меня обманул.
— Может быть. — Он твердо взял ее за плечи, не позволяя ей вырваться. — Погоди, не дергайся. Ты росла в роскоши, получила хорошее воспитание, училась в элитных школах. Я рос в забвении и нищете. Тебя с детства окружали слуги, культурная среда. Моим окружением была улица. Ты презираешь меня за то, что до двенадцати лет я был беспризорником?
— Нет. При чем тут это?
— Меня тоже никто не любил, — продолжал Филипп. — До двенадцати лет. Так что мне знакомо и то и другое. Считаешь, я должен презирать тебя за то, что ты не знала любви близких?
— Я не намерена это обсуждать.
— Нет, так больше продолжаться не будет. Вот тебе мои чувства, Сибилл. — Он настойчиво прижался губами к ее губам, притянул к себе. — Может быть, я тоже не знаю, что с ними делать. Но они есть. Ты видела мои шрамы. Вот они, здесь. А теперь я увидел и твои.
Он вновь растревожил ее, лишил самообладания, пробудил желание. Положи она голову ему на плечо, он непременно обнял бы ее. Нужно только попросить. Но она не может.
— Я не нуждаюсь ни в чьей жалости.
— О, детка. — Он опять коснулся ее губ, на этот раз ласково. — Нуждаешься. И я восхищаюсь тобой, твоим мужеством. Ты не сломалась, не утратила свое «я», хотя к тому были все предпосылки.
— Вчера я выпила лишнего, — торопливо возразила Сибилл. — И потому изобразила своих родителей бесчувственными и неприятными людьми.
— Кто-нибудь из них хоть раз говорил, что любит тебя?
Сибилл вздохнула.
— В нашей семье не принято демонстрировать свои чувства. Не все семьи такие, как ваша. Не во всех семьях любовь и привязанность обязательно выражают словами и прикосновениями… — Она вдруг умолкла, услышав в своем голосе нотки панического оправдания. Что она защищает? — устало думала Сибилл. Кого? — Нет, родители никогда не говорили мне таких слов. И Глории тоже, насколько мне известно. Из чего любой приличный психотерапевт заключил бы, что дети в ответ на бездушную атмосферу чопорности и строгих запретов ударились в противоположные крайности. Глория пыталась добиться внимания вызывающим поведением, я — послушанием и похвальными достижениями. В представлении Глории секс ассоциировался с привязанностью и властью, и потому она воображала, будто ее желают и силой склоняют к близости авторитетные мужчины, включая ее приемного отца, а также отца родного. Я избегала сексуальной близости из страха быть отвергнутой и предпочла заняться изучением разных типов поведения, наблюдая за людьми со стороны, без риска для собственного душевного спокойствия. Я ясно выражаюсь?
— Вполне. Я бы сказал, что в данном случае ключевое слово «предпочтение». Она предпочла причинять людям страдания. А ты предпочла оградиться от страданий.
— Абсолютно верно.
— Но ты не сумела сохранить верность своему выбору. Рисковала душевным спокойствием, когда впустила в свою жизнь Сета. Рискуешь и сейчас, со мной. — Он коснулся ее щеки. — Я не хочу причинять тебе боль, Сибилл.
Этого уже не предотвратить, подумала она, но спорить не стала. Просто положила голову ему на плечо. И он обнял ее, не дожидаясь ее просьбы.
— Поживем — увидим, решила Сибилл.
ГЛАВА 20
«Страх, — писала Сибилл, — чувство, присущее всем людям. И мне, человеку, анализировать его так же сложно и трудно, как любое другое чувство, будь то любовь, ненависть, жадность или страсть. Эмоции, их причины и следствия, лежат вне моей компетенции. Я исследую модели поведения — узнаваемые формы человеческого подсознания, которые зачастую не имеют эмоциональных корней. Поведение столь же существенная категория, как и чувство, но оно легче поддается осмыслению.
Мне страшно.
Я одна в этой гостинице, взрослая женщина, умная, образованная, рассудительная, состоятельная. Тем не менее я боюсь снять трубку телефона на моем рабочем столе и позвонить матери.
Несколько дней назад я отказалась бы признать, что боюсь. Сочла бы, что мне просто не хочется. Возможно, решила бы, что я сознательно уклоняюсь от неприятного разговора. Несколько дней назад я стала бы убеждать себя, и убеждать настойчиво, что разговор с матерью по поводу Сета только внесет разлад в наши отношения и не даст никаких положительных результатов. А следовательно, звонить ей незачем.
Еще несколько дней назад я объяснила бы свои чувства к Сету стремлением исполнить свои моральный и семейный долг.
Несколько дней назад я отказалась бы признать и не признала бы, что завидую Куиннам, завидую непринужденности взаимоотношений, царящих в их шумной семье, где игнорируются порядок и дисциплина. Я согласилась бы, что стиль их поведения и оригинальная манера общения интересны, но никогда не признала бы, что тоже хочу вести себя подобным образом.
Разумеется, такая форма поведения мне недоступна. И я принимаю это как должное.
Еще несколько дней назад я пыталась отрицать, что испытываю к Филиппу глубокое сильное чувство. Любовь, говорила я себе, не зарождается так быстро, не развивается столь интенсивно. Это обычная симпатия, влечение, пусть даже похоть, но никак не любовь. Неприятный факт легче опровергнуть, чем честно признать. Я боюсь любви, боюсь того, что она требует взамен, отнимает. И еще больше я боюсь безответной любви.
И все же я вынуждена смириться с существующим положением вещей. Я в полной мере отдаю себе отчет в том, что моя связь с Филиппом не будет длиться вечно. Мы оба взрослые люди. Каждый сделал свой выбор, каждый нашел свой путь. У него своя жизнь, свои потребности, у меня — свои. Я могу только благодарить судьбу за то, что наши пути однажды пересеклись. Я узнала очень многое за время нашего непродолжительного знакомства. Прежде всего, я многое узнала о самой себе.
Такой, как раньше, я теперь уже никогда не буду. И не желаю быть.