ДУСЯ. В хоре поешь?
ТИМОША. Пою.
ДУСЯ. Отца Василия знаешь?
ТИМОША. А как же.
ДУСЯ. Вот к нему и ходи за благословением. Чего ко мне ходить? (Трогает чашку.) Холодный, сказываю тебе, чай. Вылей в лохань.
НАСТЯ. Так с сахаром!
ДУСЯ. А хоть бы с золотом. Выливай, выливай. А мне воды налей. Не надо мне вашего чаю. Собирай со стола. (Мария запускает руку в сахарницу.) Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную. Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил если нас земных Твоих благ: не лиши нас и Небесного Твоего Царствия.
Раздаются удары колокола. Марья отдергивает руку от сахарницы. Антонина подходит к окну. Несколько неровных ударов сменяются набатом.
АНТОНИНА. Пожар, что ли? Оборони Господь...
Дыму вроде ниоткуда не видать.
МАРЬЯ. Малой, иди узнай, кой сатана там?
Дуся прячет голову в тряпки, сгребает своих кукол под себя.
НАСТЯ. Сходи. И правда, узнай, что там стряслось.
ДУСЯ. Собирайте меня в Божий Храм.
МАРЬЯ. Чего сказал? Боже-Храм?
НАСТЯ. В церковь чтоб ее собирали.
АНТОНИНА. Дусенька, матушка, сегодня не Пасха, не Рождество, с чего бы это тебя туда нести?
ДУСЯ (открывает лицо). Тебя старец благословил мне служить, и служи, не перечь. Одевайте.
Хожалки начинают собирать Дусю. Поют молитвы, она крестит каждую из вещей, которые на нее надевают. Наконец, ее снимают с кровати. Дуся крестит кресло, в которое ее сажают, ее привязывают к креслу большим платком.
ДУСЯ. Ой, больно!
АНТОНИНА. Прости Христа ради.
ДУСЯ (вцепившись от страха в подлокотники). Не уроните, не уроните меня. А то вывалите, нарочно меня вывалите!
МАРЬЯ. Какой собака тебя подберет...
ДУСЯ. Ну, с Богом, с Богом!
Вбегает Тимоша.
ТИМОША (частит). Матушка велела сказать, что страшное дело творится. Только отец Василий уехал, красноармейцы пришли, велели храм открыть, матушка им ключей не дала, говорит, отец Василий увез. А они замок сшибли, а мамочка тогда на колокольню и ну бить. Народ прибежал, а двое уж в алтаре, с папиросками. Отец диакон прибег, говорит, что вам угодно здесь будет. А один ему говорит, чтоб ты сдох. А другой – чтобы опись церковного имущества сделать, потому что оно народное, а попы его присвоили, а теперь народ будет его обратно забирать. А церковных судом судить, что они воры. Они по храму ходят, все переписывают, и святые чаши брать хотят. А один говорит, где у вас чудотворная. Подошли к кивоту, а там один оклад. Иконы-то нету. Народ стоит, плачет. А страшно, они с ружьями и ругаются очень.
ДУСЯ. Несите.
Дусю поднимают в кресле над головами и с пением выносят на крыльцо.
Картина третья
Двор Дуси. Крыльцо. Видна дорога. С крыльца спускается процессия с Дусей. На крыше сидит Маня Горелая.
В руках у нее лопух, свернутый кулем. Она свешивается с крыши, стряхивает содержимое лопуха на Дусю и ее хожалок.
МАНЯ. Помазуется раба Божия Авдотья!
ДУСЯ. Ах, грех какой! Грех тебе! Не тронь меня, Настя. Слышь, не чисти! Нам говно нипочем. Мы в говне родились, в говне помрем. А враг пусть ото зла треснет! Пусть треснет!
МАНЯ. У, гордая какая! Какая гордая! А все равно в одной яме лежать будем!
ДУСЯ. Несите! Что стали-то! Хвалите Господа с небес, хвалите его в вышних!
Хожалки подхватывают молитву и с пением идут по дороге к церкви. Процессия исчезает из виду. Маня кривляется на крыше. Потом спрыгивает, начинает плясать.
МАНЯ. Мироносицы пошли, в жопе миро понесли! Подходите, бабоньки, подходите, мужики! Маня всех миропомазует! У Мани на всех хватит!
Слышно удаляющееся пение хожалок. Пение прерывается двумя воплями. Возгласы толпы. С той стороны, куда только что ушли хожалки с Дусей, появляются два красноармейца, один с погасшей папироской во рту. Они как будто ослепли, идут шатко, ощупывая землю ногами, шаря в воздухе и спотыкаясь. Маня подходит к ним, дергает одного сзади, тот отводит руку, но Маню явно не видит.
ПЕРВЫЙ КРАСНОАРМЕЕЦ. Филипп, руку дай...
Ты сам-то где? Вроде земля? Дорога? Чтой-то было?
ВТОРОЙ КРАСНОАРМЕЕЦ. Ваня, ты-то где? Что темно так сделалось?
ПЕРВЫЙ. Никак шарахнуло?
ВТОРОЙ. Вань, ни видать ни хрена... Ты видишь что?
ПЕРВЫЙ. Хер я вижу, Филипп. Дай, подержусь за тебя. Где ты, а?
Хожалки с Дусей, гордо восседающей в кресле, возвращаются, продолжая пение.
МАНЯ (поражена не меньше красноармейцев.Забирается на крышу и звонко поет).
Ой, Дусенька,
святая новая,
хорошо бы поплясать,
да нога хромая!
(Спрыгивает с крыши и вприсядку проходится между красноармейцев.Кривляясь, подходит к Дусе, отвешивает ей земной поклон. Отпрыгивает в сторону, отбивает чечетку босыми пятками и голосит частушку.)
А наш поп лежит
Ай! – на девушке,
чтой-то нету никого
Ай! – на небушке!
Картина четвертая
В доме у Дуси, две недели спустя. Ночь. Горят лампады.
Дуся в постели. Хожалки поют последнюю молитву из акафиста Божьей Матери. Раздается троекратный стук в дверь. Хожалки продолжают петь.
НАСТЯ. Стучат.
МАРЬЯ. Ночь. Кто идут? Не открывай.
ДУСЯ. Огради, Господи, Силою Честного и Животворящего Креста. (Крестит все углы.) Открывай, Антонина.
Антонина открывает дверь. Перед ней красноармеец в форме, он кланяется.
АНТОНИНА. Господи помилуй, никак Тимоша.
ДУСЯ. Сымайте с него одежу с печатями, пусть входит.
Марья плюет на пол.
ДУСЯ (плачет). За что мне такое страдание? Послал Господь хожалку хуже татарина. В дому плюет, воровка. (Марье.) Сыми с него одежу пропечатанную и неси в сарай, а сама сиди там в сарае и в дом не заходи. Чтоб глаза мои тебя не видели. И спи там теперь. Всегда там спи. А ты, Тимоша, ты ко мне не подступай. Стой там, где стоишь, и хорошо. (Марья начинает его раздевать.)
МАРЬЯ. Сама сарай сиди...
НАСТЯ. Тимоша...
ДУСЯ. Говори, чего пришел.
ТИМОША. Матушка Дуся, убег я. Нет мочи. И еще одно дело вышло. Только быстро не скажешь.
ДУСЯ. Говори как можешь.
ТИМОША. Два дня прошло, как церковь закрыли, пришли ночью, забрали меня и повезли в Городок, прямо к главному, то есть к Рогову. Пять лет мы не виделись, больше. Он как на германскую ушел, так вот и не виделись. Я совсем еще малой был. Видом он совсем другой, я б его не узнал, даром что брат. Даже волос черен, раньше не такой был. Он ведь партийный теперь стал, и как вернулся, домой-то и не показался. Когда матушка узнала, что он в Городке объявился, мы туда пошли. А он ее на глаза не пустил. Служку своего выслал, секлетаря, что примет ее, когда она из церковных старост уйдет. Все знает... И как черт лютый.
ДУСЯ. Не к ночи...
ТИМОША. Меня к нему привели, он сразу меня признал. Братка, говорит, хватит тебе в темноте жить, я тебе новую жизнь покажу. А сам живет в господском доме, в Баскаковском, в полдоме у него совет, а в полдоме чека тюрьму устроила. Решетки на окнах и стража при дверях. И сам там живет.
ДУСЯ (достает кукол и начинает ими играть). Катерина Прокловна, ты Егорушку не забижай, не забижай...
ТИМОША. Он говорит, мамаша у нас отсталая, боговерующая, и вся темнота от нее, что она церковная. А ты, говорит, новой жизни достойный и прекрасного будущего. Смотри, какой елдак отрастил, а небось баб еще не мял. Повел он меня в баню, с ним двое товарищей его, а прислуживают бабы голые все, и пошла между ними игра, и меня зовут. И я с ними тоже играл. А потом повел он меня к себе в комнату, ему ужинать принесла девка молодая, на сносях. Красивая. Но не жена ему, так. Тут он говорит, скажи, что там Дуся Брюхинская натворила. Допрос с меня берет: ты, говорит, там был? Я говорю, был. Видел сам? Видел. Чего видел? Я и говорю, что один у отца диакона чашу взял, а второй в нее цыгаркой тычет, а тут Дусю Брюхинскую вносят, а она с молитвою... И вроде как будто свет засиял... Сильный, как от молоньи, но грома нет никакого...
ДУСЯ (глуповато смеется). Верно, верно, так и было...
ТИМОША. Я же не вру. Говорю, они как завопили и за глаза схватились, а отец диакон за руки их из церкви вывел, а они и ружья свои побросали... А брат послушал и говорит: надо мне самому разобраться, что это там ваша Дуся народ мутит. Нет никакого чуда, болезнь у них глазная.
ДУСЯ (хихикает). Болезнь... Верно, болезнь. Кто же и противуречит, она и есть болезнь.
ТИМОША. Он меня у себя дома не оставил, послал в казарму. Стал я там жить. Ох, забыл сказать. Те двое-то... Один в уме повредился, сидит в исподнем и плачет, в больнице он, хотя развиднелось у него. А другой, он тоже не совсем слепой оказался, как пришел, запил, а ночью у него, что ли, живот схватило, он в отхожее место пошел и оступился в яму-то, там в казармах ямища большая, только поутру его и выудили. А жизнь там, Дусенька, матушка, очень плохая, такая плохая, что описать невозможно. Меня при тюрьме стеречь поставили. Уж каково мне плохо, а про них и сказать не могу, каково тем-то. И отец Василий там. Хлебушек твой они взяли, а его уж не отпустили. Я видел его несколько разов. Я, Дуся, сразу решил, что убегу, да страшно было. Они, кого ловят дезертиров, расстреливают. Но и там невмоготу.
ДУСЯ. Боишься смерти?
ТИМОША. Кто же не убоится? Все боятся. А вчера, Дусенька-матушка, он меня призвал и говорит: обманул нас ваш поп Василий. Икону-то припрятал где-то, один оклад остался. Запирается и не признается, где схоронил. А я осмелел и спрашиваю: на что она вам сдалася, Чудотворная наша. Маменька-то нас с малолетства все к ней таскала... А он смеется: дров у нас мало. И места наши очень зловредные через близость Святой Пустошки. Дай, говорит, время, все развалим, все запашем, а потом плясать пойдем. Такая меня тоска взяла, Дусенька, не могу боле. Дусенька, душенька, Христа ради,