ехэтажный магазин и даже здание театра с колоннами. Такого колоссального строительства Павлу видеть не приходилось — высились подъемные краны, подъезжали грузовые машины и суетились рабочие. Многие из строителей были комсомольцами-энтузиастами, они работали здесь по призыву, с воодушевлением строя жилище для своего любимого правительства. Поэтому вокруг было развешано много патриотических транспарантов.
Через Водоотводный канал, который в народе называли Канавой, Павел вышел на мощенную булыжником Полянку. На ней находился Полянский рынок, от которого и дошло название улицы. В начале ее стояла великолепная «красная церковь» Григория Неокесарийского, один из лучших памятников древней русской архитектуры, строил ее крепостной крестьянин Карп Губа. Павел засмотрелся на эту красавицу.
Вдоль канала он прошел на Большую Ордынку, обсаженную голландскими липами, превратившими улицу в тенистую аллею. Ордынкой ее назвали, когда в 1300-е годы, во времена татаро-монгольского ига, здесь проходила дорога из Золотой орды в Кремль. По улице жили «ордынцы» — татары и русские дворцовые слуги, которые возили в Орду грамоты от московского великого князя. Покупать быстроногих и выносливых степных татарских коней сюда съезжалась вся Русь. Татары долго не понимали русского языка, а русские — татарского, поэтому вблизи поселились переводчики — толмачи. Так и остался на Ордынке Толмачевский переулок.
Наконец Павел дошел до Лаврушинского переужа. Его назвали по фамилии местной домовладелицы, купеческой вдовы Анисьи Лаврушиной. В глубине переулка Павел увидел довольно запущенное красное кирпичное здание. На нем красовалась небольшая вывеска: «Государственная Третьяковская галерея». На этом месте московский купец и владелец текстильных производств в Костроме Павел Михайлович Третьяков купил в середине XIX века у купцов Шустовых обширный особняк с фруктовым садом, построил галерею и много раз расширял и достраивал ее.
Но коллекция галереи все увеличивалась, а перестраивать ее снова не было возможности из-за войны и революции, и поэтому картины в ней много раз просто перевешивали. Когда Павел пришел туда, в галерее шла большая перестройка — проводили электричество и заполняли три новых зала картинами из запасника, которым служила расположенная неподалеку церковь Николы на Толмачах. На стенах было много пустых мест, народа в залах — очень мало, иногда проходил какой-нибудь служитель, неся картину. Обилие ярких больших полотен поразило Павла, никогда ничего подобного он себе не представлял:
— Мать честная, как же все это красиво и интересно!
Павел долго стоял перед картиной Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» и перед полотном Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни».
Он пытливо вглядывался в выражения лиц на картинах, его притягивали к себе моменты истории и характеры изображенных. Никогда до сих пор не приходилось ему видеть так четко очерченные характеры и так ярко представленные действия. Да, художник может в одном полотне рассказать то, что писатель описывает на сотнях страниц.
В следующем зале были картины Исаака Левитана. Переходя от одной к другой и рассматривая их, Павел тяжело вздохнул, его просто подавила грусть, разлитая в них. Пейзажи Левитана рассказывали не меньше, чем исторические полотна Репина и Сурикова. Он вспомнил слова, которые ему сказал Минченков: «Левитан писал удивительно, умел находить в природе мотив и умел овладевать им. Пейзажисту ведь надо иметь не только верный глаз, но и внутреннее чутье, надо слышать музыку природы и проникаться ее тишиной. Все это у Левитана было врожденное, его породила сама эпоха и вынянчила страшная нужда».
А где же «Три богатыря»? Павел увидел седого бородатого пожилого мужчину небольшого роста в потрепанном сером халате, он внес в зал завернутую в ткань небольшую картину и собирался вешать ее на стену. Павел спросил у него:
— Вы здесь служите?
Тот покосился на военного с орденом:
— Служу.
— Служителем или сторожем?
— Ну, скажем, сторожем, — улыбнулся тот.
— А где тут картина «Три богатыря»?
— Помогите мне, гражданин военный, повесить вот эту картину, потом я вам покажу.
Он развернул ткань, и перед Павлом предстал портрет женщины-аристократки, сидящей в богатой коляске. Она в черном бархатном пальто с шелковыми лентами у шеи, руки ее спрятаны в меховой муфте, на голове черная зимняя шляпа с пушистым белым плюмажем. За спиной — зимний городской пейзаж в легкой дымке снега. Все написано очень ярко и красиво, но Павла мгновенно поразило ее лицо — яркие губки, темные глаза из-под полуопущенных век внимательно смотрели прямо на него.
— Это чей же портрет?
— Ничей. Это «Неизвестная» художника Крамского. Ну, пойдемте, я вам покажу богатырей.
— Погодите, я хочу еще посмотреть на «Неизвестную». До чего красивая, это же прямо влюбиться можно в такую красавицу.
— Можно. Вот я ее и повесил получше, на свету. Ну, пойдемте, гражданин военный.
Перед Павлом предстало громадное, во всю стену, полотно, на нем все три богатыря — Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович верхом на конях. Павел остолбенел, рассматривая громадное полотно, переводил взгляд с одного богатыря на другого и пытался сравнить себя с молодым блондином справа.
— Вы, гражданин военный, почему хотели видеть эту картину?
— Дедушка, вот вы скажите — похож я на того, что справа? Меня в армии даже прозвали Алешей Поповичем. Похож или не похож?
Старичок удивился, обошел вокруг него, присмотрелся и кивнул:
— Да, действительно, вы похожи немного на Алешу Поповича.
— Значит, прав был Исайка Бабель.
— Какой это Исайка Бабель, не писатель ли, который «Конармию» написал?
— Он самый, мы вместе в Первой конной служили.
— Ах, вон оно что. Раз вы из Первой конной, тогда я хочу показать вам одно полотно. Меня интересует, что вы о нем скажете.
Про себя Павел подумал: «Какой интерес старику-сторожу, что я скажу про картины?»
Старик пошел впереди и повел его через залы. Павел оглядывался на картины и с удивлением видел, как попадавшиеся по дороге служители почтительно здоровались со старичком, а он всем приветливо отвечал. Подошли к двери с табличкой: «Константин Федорович Юон, академик живописи. Директор Государственной Третьяковской галереи». Провожатый вежливо пропустил гостя вперед. Тогда только Павел догадался, что перед ним был не сторож, а директор.
— Вы уж меня извините, что я вас за сторожа принял.
— А, пустяки, я и есть сторож — охраняю бесценное богатство нашей живописи. Вот, посмотрите, гражданин военный, прислали мне две новые картины и велели срочно вывесить в зале на самом виду. Одна называется «Тачанка», это работа художника Митрофана Грекова. Другая называется «Товарищ Сталин принимает парад Первой конной армии в феврале 1918 года». Что вы об этом думаете?
На первой картине была изображена мчащаяся в атаку тачанка с четверкой коней, вся в движении, в стремлении вперед; картина была настолько живой, что у Павла на мгновение возникло привычное ощущение, будто он сам на ней несется по степи.
— Очень хорошая картина, точная. Я ведь сам на таких тачанках воевал.
— Ну а что вы скажете про вторую?
На картине Сталин, изображенный вполоборота, в шинели и меховой шапке стоит на санях и отечески приветствует бойцов-конников. А они лихо скачут мимо него и радостно улыбаются своему отцу-командиру. Павел вспомнил короткое и бесславное появление Сталина в Первой конной, его столкновение с Тухачевским и поразился несоответствию между действительностью, которую знал сам, и тем, что изобразил художник.
— Что же, нарисовано-то оно красиво, лошади здорово получились, как живые. Вон и снег из-под копыт летит, как на самом деле. Только это все неправда.
— Почему неправда?
— Не был Сталин в Конной армии в начале 1918 года. Тогда у нас был только небольшой отряд Буденного. Позже присылали к нам Сталина, как члена Военного совета, уже во время Гражданской войны. Но оставался он у нас недолго, и никакого такого парада для него не устраивали. Был у нас свой славный командарм Семен Михайлович Буденный, он и парады принимал. А на картине он где?
— Так значит, это неправда. А мне велят ее повесить на видном месте.
— А вы не вешайте.
— Эх, гражданин военный, тогда ведь меня могут повесить.
Павел решился задать вопрос:
— Вы художника Минченкова знали?
— Якова Даниловича? Конечно, знал — раньше. Он много лет назад уехал из Москвы, и след его пропал.
— Не совсем так, я его нашел.
— Вы нашли Минченкова? Где же он?
— В 1924 году мой полк стоял в Каменском, на реке Донце. Меня поселили в доме учителя рисования. Это и был Яков Данилович.
Юон по-стариковски заволновался:
— Да как же так?.. Что же это?.. Учитель рисования…
— Он там создал нечто вроде клуба для молодежи, интересующейся искусством, и рассказывал им о художниках-передвижниках. А по вечерам мы с ним много беседовали. Очень с ним было интересно.
— Да, да, ему есть что рассказать, через его руки двадцать лет подряд проходили все живописные работы лучших русских художников.
— Он говорил, что пишет о них воспоминания.
— А, вот это замечательно. Ну спасибо, что сказали.
Павел вышел из галереи под большим впечатлением: какие там прекрасные картины — и Репина, и Сурикова, и Левитана! К тому же теперь он получил подтверждение от самого директора, что чем-то похож на Алешу Поповича. Да, и теперь ему совершенно ясно, что новое советское искусство непомерно возвеличивает роль Сталина в организации Красной армии. И еще: какая красивая женщина эта «неизвестная» на портрете! Эх, наверное, в жизни таких не бывает. А жаль…
На обратном пути Павел обошел Кремль и прошелся вдоль стены по Александровскому саду, где когда-то протекала река Неглинка. От Троицкой башни Кремля через нее был проложен каменный мост, который вел к древнему селению Ваганьково. Мост еще частично сохранился, и по нему Павел вышел на улицу Воздвиженку. Название свое она получила еще в XVIII веке от стоявшего там Воздвиженского монастыря. Это была древняя улица, когда-то с нее начиналась торговая дорога на Смоленск. В 1658 году царь Алексей Михайлович приказал называть ее Смоленской. Тогда там стояли два монастыря и располагались дворы московских бояр. Но когда в начале 1700-х годов сын Алексея Петр Первый перенес столицу из Москвы в Санкт-Петербург, торговля со Смоленском утихла, как и сама улица. В начале ее находился «Аптекарский двор», в котором готовили лекарства и съестные припасы для царского двора, а вдоль Шуйского переулка стояли каменные кухни, пекарни, погреба, в которые тащили ледяные глыбы из Москвы-реки.