— Ты с ней знаком?
— Виделся однажды, давно, покупал у нее военный костюм.
— Да, она держала какую-то нэпмановскую лавочку, и ходили слухи, что она заманивала туда мужчин.
Павел смутился еще больше:
— Да? Я и не знал.
— Она приятельница Лили Брик, обе известные в Москве «людоедки», соблазнительницы, порождение НЭПа. А теперь она вроде бы сошлась с Зощенко, живут как муж и жена.
Павел, чтобы прекратить неприятный разговор, стал нарочито внимательно оглядывать других. Августа знала многих:
— Это поэт Илья Сельвинский с женой Бертой, — она помахала им рукой. — Когда я работала медсестрой в санатории в Сухуми, Илья однажды отдыхал у нас. Очень интересный человек. А это певец Леонид Собинов, великий тенор. После революции он уехал в Ригу и гастролировал по всей Европе. Но, к сожалению, стал терять голос, поэтому, наверное, и вернулся. А этот высокий и носатый — это литературный критик и детский поэт Корней Чуковский. Замечательный человек. Помнишь, ты читал Алеше «Мойдодыра» и «Муху-цокотуху»? Это его стихи.
— Да, стихи прекрасные. Но что это за имя — Корней?
— О, это целая история: он внебрачный сын богатого еврейского сынка из Одессы и простой прачки по фамилии Корнейчук. Отец бросил мать, а сын стал известным литератором и взял себе псевдоним по фамилии матери — «Корней Чук», добавив туда «овский».
— А вот эта женщина — известная актриса Алиса Коонен с мужем, Таировым, режиссером Камерного театра.
Сначала в зале был довольно скудный общий ужин, и пока все ели, на эстраду поднимались артисты театра и эстрады — Владимир Хенкин, Григорий Алексеев, Михаил Гаркави, Леонид Утесов. Они пели, играли, импровизировали комические номера. Потом публика стала требовать:
— Маяковский, Маяковский!
Он сидел за столиком с молодым актером Художественного театра Михаилом Яншиным и его женой, красавицей Верой[27] Полонской. Ходили слухи, что у Маяковского с ней роман и он чуть ли не собирается на ней жениться.
На маленькую эстраду поднялся громадный задумчивый Маяковский:
— Я впервые прочту вступление к моей новой поэме. Вступление называется «Во весь голос».
Начало было необычным:
Уважаемые
товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем говне,
наших дней изучая потемки,
вы,
возможно,
спросите и обо мне.
Вначале всем показалось, что он читает что-то смешное, все заулыбались. Но вскоре всем стало ясно, что поэт читает что-то очень вдохновенное и значительное для него самого:
Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
из барских садоводств
поэзии —
бабы капризной.
И закончил громовым голосом:
Я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.
Поэт замолчал, и весь зал долго рукоплескал ему стоя. Под шум аплодисментов Августа сказала Павлу на ухо:
— Такой талант и такой ум, но до чего же он верит в символ этого большевистского партбилета! А стихи похожи на реквием, такой же реквием в словах, какой в музыке написал для себя Моцарт незадолго до смерти.
Павел не знал классической музыки, не слыхал «Реквиема», и даже имя Моцарта было ему мало знакомо. Но он верил Августе и почувствовал, что она, должно быть, права: она так тонко понимает поэзию Пушкина — ничего удивительного, что так глубоко знает музыку и чувствует ткань поэзии Маяковского.
Но, конечно, никому в голову на приходило, чтобы тридцатисемилетний сверхуспешный здоровяк Маяковский думал о смерти. Правда, его официальная «звезда» стала как будто закатываться. Недавно была устроена выставка его работ «20 лет», разосланы приглашения многим влиятельным людям, в том числе и Сталину, но никто из них не пришел. Органы безопасности стали подозревать его в каких-то заграничных связях, вели за ним наблюдение. Он как будто впадал в немилость, знал это и переживал. На фоне многочисленных арестов русских интеллигентов, он тоже мог легко попасть в их число. К тому времени уже был арестован и пропал в тюрьме писатель Пильняк, автор великолепной и глубокой книги «Повесть непогашенной луны». Так же «исчез» после ареста популярный писатель Борис Житков. Вокруг Маяковского затягивалось опасное кольцо. В одном из последних стихотворений Маяковский признался:
Я хотел бы жить и умереть в Париже,
Если б не было такой земли — Москва.
Это можно было понимать и как его любовь к Москве, но и как жалобу на то, что Москва не отпускает его в Париж,
И вдруг 14 апреля 1930 года гром среди ясного неба: Маяковский застрелился!
Павел ходил в зал Дома писателей на прощание с Маяковским и потом видел, как вынесли гроб и поставили его на подставки в кузов затянутого траурным крепом грузовика. За руль сел известный журналист, друг поэта, Михаил Кольцов, и процессия тронулась на Новодевичье кладбище.
Павел шел некоторое время за грузовиком и все старался понять — почему Маяковский решил покончить с собой? Всего пять лет назад он сам написал стихотворение, обращенное к покончившему с собой поэту Сергею Есенину. В ответ на последние строчки Есенина:
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей, —
Маяковский написал:
В этой жизни умирать не трудно,
Сделать жизнь значительно трудней.
Так почему, почему застрелился Маяковский? Ведь никаких причин для этого у него не было. Он был необычно яркой личностью, поэтом-трибуном. Другой известный русский поэт Демьян Бедный, приближенный Сталина, прямо считал, что Маяковский погиб потому, что своим творчеством вторгся в область, которая была ему чуждой, то есть в политику. И при этом добавлял: «В русскую поэзию стреляют без промаха». Стреляют? Оставалось только предположить, что с таким же бешеным темпераментом, с каким Маяковский принял новую Россию после революции, он так же остро, горько и глубоко в ней разочаровался. Выстрел Маяковского был продиктован чем-то, что он один понял раньше всех. Павел вспомнил фразу из шекспировского «Гамлета»: «Нечисто что-то в Датском королевстве». И здесь такая же трагедия — что-то гниет и в Советском Союзе.
Жизнь и смерть Маяковского были общественным, национальным явлением. Если Маяковский на вершине своей гражданственности решил сам уйти из жизни, это — гром среди ясного неба.
И еще Павел думал: «А если передо мной встанет такой выбор, решусь ли я на это, хватит ли у меня мужества самому уйти из жизни?» И так думал не он один, многие уже начинали задумываться над этим.
Постепенно память о Маяковском стала ослабевать, его стихи печатали все реже, критики писали о нем все холодней.
Тут я позволю себе небольшое отступление. Лиля Брик, считавшаяся наследницей Маяковского, написала в 1937 году письмо наркому внутренних дел Ежову с просьбой увеличить ей содержание. Ежов действовал только в одном направлении — арестовывать, наказывать и расстреливать. К тому времени он уже успел «ликвидировать» вдову поэта Эдуарда Багрицкого и еще нескольких жен писателей. Но он ничего не делал без согласия Сталина, а потому передал письмо Брик в секретариат вождя и стал ждать — как тот отреагирует? Неожиданно письмо вернулось с резолюцией Сталина, косо написанной сбоку: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Что было делать Ежову с таким неточным указанием? Он понял его как желание Сталина возвеличить память поэта. Сразу стали выходить миллионные тиражи книг Маяковского, критика вновь поставила его на пьедестал, а вскоре в Москве открыли памятник во весь рост, на настоящем пьедестале, и назвали именем поэта площадь.
В 1931 году по Москве как гром среди ясного неба пронесся слух: после долгого проживания в Италии в Россию возвращается Максим Горький, он приезжает на родину навсегда.
Горький был уникальной личностью, какие появляются в России только раз в столетие, да и то не в каждое. Он родился и вырос на Волге, в беднейшей мещанской среде, не получил никакого образования, работал с раннего детства, трудом поденщика обеспечивал свое жалкое существование, в поисках куска хлеба пешком исходил всю европейскую часть России. И несмотря на все это, в нем вырос громадный талант и он стал самым прославленным русским писателем XX века, классиком литературы, известным на весь мир. Вся читающая Россия и многие люди в европейских странах зачитывались его романами, повестями, рассказами и стихами, все театры мира ставили его пьесы.
И во всех его высокохудожественных произведениях звучал один набат, один призыв — призыв к гуманизму, к любви и уважению к людям.
Как сын угнетенного класса он приветствовал первую русскую революцию 1905 года и написал свое знаменитое стихотворение в прозе «Песня о буревестнике»:
— Буря, пусть сильнее грянет буря!
Горького прозвали после этого стихотворения «буревестником революции».
Когда умер Ленин, он написал о нем очень живые воспоминания, издав их сразу после его смерти. В этих очерках он представил образ яркой и противоречивой личности. С тех пор их много раз переиздавали, каждый раз выбрасывая неугодные партии описания. Россию Горький покидал навсегда, как многие другие писатели и интеллектуалы. В Берлине он встречался с высланными из России, в том числе и с людьми с «пароходов философов» — Николаем Бердяевым, Юлием Айхенвальдом, Питиримом Сорокиным. Несомненно, у него было ясное представление обо всем, происходившем в России, и он знал о планомерном уничтожении большевиками русской интеллигенции.