— Хорошо, опустите руки. Следующая национальность — украинцы.
Поднялось три руки.
— Следующая — белорусы.
Поднялась одна рука.
— Хорошо. Следующая национальность — евреи.
Алеша очень обрадовался, что наконец и он может поднять руку, и высоко задрал ее. Он почувствовал, что в классе что-то произошло: ребята стали смеяться и указывать на него пальцами:
— Гинзбург — еврей! Гинзбург — еврей!
Алеше их смех показался обидным. Почему? Они же не смеялись, когда называли другие национальности! Антонина Дмитриевна успокаивала класс:
— Ребята, ребята, тише! Перестаньте смеяться над Гинзбургом. Ничего в этом нет смешного. Евреи — это такая же национальность, как все другие.
Но почему ребята смеялись? И Алеша впервые почувствовал, что все-таки еврейская национальность не совсем такая, как все другие. Еще и потом, на переменке, некоторые ребята продолжали приставать и поддразнивать его:
— Гинзбург, ты еврей? Фамилия у тебя еврейская.
Алеша спокойно отвечал:
— Фамилия, может быть, и еврейская, но я русский.
Когда он рассказал об этом дома, Семен покачал головой и выразительно посмотрел на Августу. Она объяснила Алеше:
— Ребята, которые дразнились, неправы, ты ответил им верно — ты русский.
Через два года семья переехала в пятикомнатную министерскую квартиру в Левшинском переулке. Алешу перевели в другую школу. Перед тем как отвести его туда, Августа завела с ним осторожный разговор:
— В новой школе тебя никто не знает. Помнишь, ты рассказывал, как твои одноклассники смеялись, узнав, что у тебя еврейская фамилия? Может быть, ты хочешь быть зачисленным в новую школу под моей русской фамилией?
— Мам, с тех пор я уже немного подрос и теперь понимаю отношение к евреям. Но сам я считаю себя русским. А фамилию я хочу оставить моего отца.
Августа даже поразилась такому сознательному взрослому ответу.
Новая школа № 110 находилась в центре города, в Мерзляковском переулке. Формально это была обычная школа, но считалась привилегированной — в ней училось много детей высокопоставленных родителей, потому что все они жили в центре. Некоторые из «привилегированных» детей были набалованы и даже заносчивы. Алеше это не нравилось, он сам никогда никому не говорил, что его отец министр.
А Семен Гинзбург, став министром, все меньше занимался Алешей. Теперь он редко бывал дома с семьей — почти сутками сидел в кабинете и на заседаниях в Кремле, бывал в деловых разъездах по стране. Алеша даже редко видел его. И любимый его дядя и друг Павел, став отцом маленькой Лили, тоже все реже бывал у них. Но в углу комнаты Алеши все еще стояло его кавалерийское седло. Воспитанием сына полностью занималась Августа, жалея, что растущему Алеше не хватает мужского внимания. У нее было несколько задач: во-первых, делать все, чтобы ее сын стал интеллигентным человеком; во-вторых, подогревать в нем рано зародившуюся любовь к поэзии; в-третьих, помогать тому, чтобы в нем воспитывались мужская твердость и смелость.
Она подарила ему новинку — аллоскоп, аппарат для! прокручивания фотоленты с проецированием изображений на стенку. К нему она купила фильмы: «Любовь к трем апельсинам», сказки Андерсена, а потом и более серьезный — серию иллюстраций художника Шмаринова к роману Толстого «Война и мир» с подписями из текста. По вечерам они вместе смотрели фильм кадр за кадром, и Алеша уже в раннем возрасте запомнил коллизии и текст знаменитого романа. Но самыми любимыми его фильмами были иллюстрации к поэмам Пушкина и Лермонтова, тоже с текстами. Из них Алеша выучил наизусть многие фрагменты из «Евгения Онегина», «Медного всадника», «Демона» и «Мцыри». Вскоре он попросил Августу купить ему «Войну и мир» и запоем стал читать. Августа поддерживала в нем это желание — пусть читает как можно больше. Она стала покупать ему книги русских и европейских классиков. У Алеши собиралась своя библиотека — он становился юным библиофилом.
Трудней всего было женственной Августе воспитывать в нем твердость и смелость мужского характера. Она купила ему набор недавно появившихся в продаже оловянных солдатиков — пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов:
— Приглашай к себе мальчиков из твоего класса, играйте вместе.
В Алеше рано проявился дружелюбный, общительный характер — он был в родителей. Мальчик стал приводить приятелей, и они азартно играли в войну. А Августа вкусно кормила ребят, поддерживая таким образом популярность своего общительного сына.
Алеша все чаще сочинял стихи, мать, поддерживая в нем стремление к стихотворчеству, давал ему советы. Стремясь показать простоту и ясность стихов Маршака и Чуковского, она напоминала:
— Помнишь, как вы с Павликом ходили в детскую библиотеку послушать поэта Льва Квитко?
— Очень хорошо помню. Он мне так понравился, что я сразу задумал стать поэтом. Я до сих пор помню его стихи.
— А ты смог бы написать стихотворение для детей?
— Для детей?
— Да, для маленьких детей. Что-нибудь простое, понятное — например, про кроликов, про огород.
— Я попробую.
Несколько дней он был задумчив, приходя из школы, не играл, ел наскоро, уходил в свою комнату и что-то писал. Через неделю показал Августе:
— Мам, я написал стихи для маленьких детей — про кроликов и про огород. Только это стихи-игра, чтобы ребята сами подставляли в рифму недописанное слово:
Однажды, играя в саду вечерком,
Крольчата нашли под большим лопухом
На старом морковном огрызке
Записки ученой редиски.
У мамы-крольчихи крольчата спросили:
— Какие слова тут написаны были?
Они догадаться никак не могли
И я вас прошу, чтобы вы по… (помогли).
«Весь день в понедельник
У нас беспорядки:
Какой-то бездельник
Топтался по гря… (грядке).
Животное это имело копыта,
Крутыми рогами бодалось сердито
И блеяло: „М-м-е-е“, закрывая глаза;
И я догадалась, что это ко… (коза).
Во вторник садовник сидел на скамейке,
И наш огород поливал он из ле… (лейки).
А в среду к обеду сорвали петрушку,
Чеснок и крыжовника полную кру… (кружку).
В четверг на рассвете явился паук,
И я наблюдала картину:
По правилам всех самых точных наук
На грядке он ткал пау… (паутину).
Пятница, пятница, пятый день недели,
В эту паутину мухи зале… (залетели).
Вот уже шесть дней подряд веду я наблюдения,
За субботой, говорят, наступит вос… (воскресенье).
Будет в это воскресенье
У Наташи день рож… (рожденья).
Лук, и свеклу, и салат положили в миску,
Прямо с грядки для стола вырвали ре… (редиску).
И остались от редиски —
Хвост зеленый да запи… (записки)»
Августа никак не ожидала от Алеши таких зрелых стихов:
— Очень хорошие стихи. Знаешь, давай пошлем их поэту Корнею Чуковскому. Может быть, он что-нибудь важное скажет.
Адреса они не знали, написали наугад: «Дом писателей, Корнею Чуковскому». К удивлению и радости обоих, через месяц от Чуковского пришло письмо:
— «Дорогой Поэт! („Поэт“ было написано с большой буквы.) Ваши стихи так изящны и прелестны, что я сразу отнес их для опубликования в альманахе детской поэзии. Они будут напечатаны. Вообще, перефразируя Пушкина, я могу сказать: „Старик Чуковский вас заметил и, в гроб сходя, благословил“»[53].
Гордости матери и радости Алеши не было предела — похвала от самого Чуковского! И такая радость — его стихи будут напечатаны! Когда вышел альманах, Августа скупила много книг и раздаривала их всем знакомым, а Алеша с трудом мог поверить, что над стихотворением напечатано его имя. Впервые в жизни он давал автографы.
Для каждого важного дела нужен стимул, и самый лучший стимул — это похвала авторитета. После письма Чуковского Алеша стал писать больше и больше. Бабушка Прасковья Васильевна уверовала в Алешин талант и, убирая в его комнате, подбирала все скомканные и разорванные листки, которые он выбрасывал, когда что-то у него не получалось. Иногда Алеша вдруг не находил такой листок:
— Бабушка, ты не видела листок бумаги, который я выбросил?
— Как же, Алешенька, — вот он, твой листочек.
Алеша вступил в пионеры, писал стихи в классную стенгазету, стал примерным активистом — был типичным простым советским мальчишкой. Летом он ездил в пионерский лагерь от министерства своего отца, ему нравилась спортивная пионерская дисциплина. И никогда никому не говорил, что его отец министр. Он даже как-то стеснялся этого.
В тот раз, в зимний вечер 1938 года, Семена Гинзбурга, как всегда, не было дома. Поздно вечером Августа позвонила Павлу и встревоженным голосом сообщила:
— Павлик, заболел Алеша. Я не знаю, что делать.
— Что у него болит?
— Он жалуется на живот.
— Поговори с Машей, она лучше знает.
Расспросив по телефону Августу, Мария поставила предварительный диагноз:
— Скорее всего, у него аппендицит. Надо везти в больницу. Если это аппендицит, нужна срочная операция.
— В какую больницу везти? В нашу Кремлевку я его не дам. Про нее говорят: «Полы паркетные, а врачи анкетные». Они обязательно сделают что-нибудь не так, как надо.
— Вези его или в Филатовскую, или в Тимирязевскую. Даже лучше в 20-ю Тимирязевскую, на Полянке. Главный хирург там Николай Григорьевич Дамье, о нем все говорят, что он прекрасный хирург и замечательный человек. Павлик поедет с тобой.
— Я сейчас вызову нашу дежурную машину, — семья министра имела право на круглосуточное обслуживание.
Когда Алешу привезли в Тимирязевскую больницу, было уже почти одиннадцать часов вечера. Павел спросил: