- Какой ты пугливый. Ты очень нервный. Вот не думала. Хотя работа у тебя такая, беспокойная.
Марьяна сидела в ночной сорочке на его кровати и холодной рукой касалась шеи Емельяна. Он был удивлен ее неожиданным появлением и напряженно ждал объяснений. Он по наивности думал, что пришла она, чтобы сообщить ему что-то неотложное или о чем-то спросить. Прикосновение рук ее - совсем не то, что Галины, - было неприятно. Он ждал слов, а она, обхватив обеими руками его голову, вдруг порывисто прижалась влажными губами к его глазам, взволнованно шепча:
- Что за глаза… Ты сам не знаешь, какие у тебя глаза, милый мальчик.
Он почему-то подумал вслух:
- А как же Галя?
- Галя спит, родной, - густо дышала она духами перед самым лицом. - Спит, понимаешь? Она ребенок… - И уже капризно: - Мне холодно. Ты не догадываешься?
Нет, он не догадывался, этот неискушенный в таких делах мальчик; сказал удивленно и осуждающе:
- Галя - твоя сестра… И потом, знаете, Марьяна, - он все еще не мог окончательно перейти с ней на "ты", - нехорошо это, не надо. Идите к себе. Я познакомлю вас с Савиновым. Хорошо?
- Хорошо, - вздохнула она, запрокинув голову и прикрыв глаза. Из окна падал зыбкий сумрак и неверным пунктиром очерчивал ее упругую грудь, обтянутую едва белеющей сорочкой. - Хо-ро-шо, - повторила она протяжно и машинально поправила волосы. Она умела владеть собой. - В следующую субботу ты пригласи его ко мне на день рождения. Никого не будет: только я да Галя. Ивану не говори - не надо. У него невеста, теперь он человек семейный. Тебе нравится Галя? Люби ее, она славная. - Покровительственно потрепав его по щеке холодной шершавой ладонью, сказала, вставая с кровати: - Покойной ночи, малыш.
И уплыла беззвучно ночным видением, оставив после себя это обидное "малыш" да запах духов, растревожив думы и посеяв бессонницу. Брошенное на прощанье с нескрываемой едкой иронией "малыш" оскорбляло в нем мужчину и рождало протест: "За кого ж ты меня принимаешь и как все это называется? "Люби Галю", а сама - ко мне в постель? Вот как у вас водится". Но он не делал обобщений и по-прежнему видел женщину в образе Гали, а не ее старшей сестры, и по-прежнему боготворил имя женщины. Его лихорадило. Да, он нуждался в ласке, в душевном тепле женщины. Судьба не баловала его в детстве и отрочестве, и теперь его истосковавшаяся душа жаждала тепла. Но не такого. Не так он представлял себе первую интимную встречу с девушкой. Но, пожалуй, больше всего его беспокоило, знает ли Галя о ночном визите сестры. Что она теперь может подумать о нем? Как он завтра посмотрит Гале в глаза? Придется объясниться.
Но объясняться не пришлось: на следующее утро Галя была ласкова и нежна с ним за чаем, всячески давала ему понять, что она все знает и всецело одобряет его поведение. Шепнула Емельяну:
- Ты молодец, я люблю таких.
И вдруг неуместно расхохоталась. Смех ее был вызывающий, дерзкий.
Обычные учебные сборы в отряде. Начальников застав знакомили с новым оружием, читали лекции по тактике, рассказывали о структуре гитлеровской армии, проводили тактические игры на темы обороны границы заставой в случае вторжения на нашу территорию крупных сил противника. Игра в основном проходила у ящика с рельефом и на картах. Глебову она понравилась: здесь он опять отличился выдумкой, тактической смекалкой, смелостью и оригинальностью решения. Подполковник Грачев его похвалил. Емельян подосадовал, что такие тактические игры носят, в сущности, кабинетный, теоретический характер. "А почему бы не проводить их на местности, как учения, с обозначенным противником? - говорил он своим коллегам. - Людей нет, я понимаю, но, в конце концов, для такой цели можно привлечь бойцов маневренной группы или резервных застав".
На стрельбах Глебов отличался, занимал первое место, а последнее место всегда принадлежало старшему лейтенанту Савинову, оперуполномоченному особого отдела. Наверно, поэтому Савинов питал органическое отвращение к стрельбищу. Само поле с ячейками на огневом рубеже, со щелями и блиндажами для укрытия показчиков мишений напоминало Савинову место порки провинившихся взрослых детей. Действительно, нигде так не проявляется педантизм, как на стрельбище. Выговоры, нотации, ненужные нравоучения, ругань, грубые упреки - все, что создает атмосферу нервотрепки, почему-то чуть ли ни обязательно на стрельбищах. И вдруг - неожиданная удача: из тридцати возможных он выбил двадцать восемь. Необычная весть облетела все стрельбище. Сам Савинов не чувствуя под собой ног переходил от одного командира к другому, хвастался:
- Сейчас-то я понял, где собака зарыта: пистолет должен свободно лежать на вилке большого и указательного пальца. Остальные пальцы вытягиваю параллельно стволу и рукоятку не сжимаю. Ни-ни, даже не касаюсь. А раньше я сжимал всей пятерней.
- И правильно делал, что сжимал, - резко отрубил Глебов. Савинов посмотрел на него оторопело и рот приоткрыл даже. - Ты что, и в бою будешь пистолет держать двумя пальчиками, как барышня пирожное?
Савинов холодно расхохотался, и смешок его брызгал из узеньких щелочек глаз:
- В бою некому будет считать попадания. И не я изобрел такой способ стрельбы - посмотри наставление.
- Брось ты прятаться за наставления. Кстати, ты его плохо читал, - не сдавался Емельян.
Разговор их оборвала команда начальника погранотряда, лично руководившего занятиями:
- По коням!..
Все бросились к лошадям и не успели еще разобрать их, как догнала новая команда:
- Сади-и-ись!
Второпях Емельян никак не мог попасть носком сапога в стремя: высокий гнедой норовистый конь рванулся вперед, стараясь не отстать от остальных. Емельян крепко уцепился за луку седла и повис с левой стороны лошади, безнадежно пытаясь ногами поймать стремя. Конь прибавил шагу и перешел в крупный тяжелый галоп. Емельян понял, что долго ему так не продержаться - седло понемногу начало сползать на него, - и попробовал, лаской остановить лошадь, но и это не помогло. Можно было просто оттолкнуться и упасть на землю. Ну, ушибся б слегка. Но не это страшило Глебова. Упустить лошадь, да еще в присутствии подполковника Грачева, означало оскандалиться на весь отряд, надолго стать объектом едких насмешек. И он решил держаться за седло до последней возможности. Вдруг он увидел, как, отделившись от строя, к нему скакал на серой молодой кобылице оперуполномоченный Савинов. Не успел Глебов сообразить, в чем дело, как сильная рука старшего лейтенанта схватила гнедого под уздцы, конь завертелся, остановился на месте. Глебов только на один миг опустился на землю и тотчас же, поймав ногой стремя, вскочил в седло. На скаку бросил трогательное, от всей души:
- Спасибо!
- Посмотрел бы я на тебя в бою, - насмешливо ответил Савинов, пришпорив серую.
И хотя в словах его Глебов не мог не уловить тонкой, но едкой насмешки, он все-таки подумал о Савинове гораздо лучше, чем тот заслуживал.
На другой день после занятий к Емельяну подошел Савинов, как всегда, с таинственной улыбочкой, подчеркнуто корректный и доверительный.
- Ты куда сейчас направляешься, товарищ Глебов?
- Хочу пойти поужинать, - ответил Емельян и решил воспользоваться подходящим случаем - поговорить с ним о дне рождения Марьяны. - Ты не желаешь компанию составить? Давай пойдем в ресторан "Москва", посидим, поговорим.
- Поговорить с тобой я всегда рад, только место ты предлагаешь не совсем подходящее для разговоров. Послушай, Глебов, - Савинов взял Емельянова за портупею, - поужинаешь немножко позже. А сейчас давай зайдем ко мне на полчасика. Мне нужно с тобой поговорить.
- Какие ж могут быть серьезные разговоры натощак?
- Да полно тебе, Глебов: серьезные разговоры. Я тебя так давно не видел и, представляешь, соскучился.
- Ну что ж, пойдем, - согласился Емельян и на этот вариант. О Марьяне он обязательно должен поговорить, потому что вчера Галя уже второй раз спрашивала: "Ну как, пригласил Савинова? Он будет у нас?"
Кабинет Савинова был во дворе политотдела, во флигеле - небольшая, мрачноватая комната: под окном росла густая желтая акация и заслоняла свет. Стол, диван, три стула, несгораемый шкаф - вот и вся меблировка. Хозяин усадил гостя на диван, сам сел на стул напротив и начал, как бы между прочим:
- Ну как сборы проходят? Ты доволен?
- Дело, конечно, нужное, - ответил Емельян, ожидая чего-то главного: не напрасно Савинов зазвал его к себе. Просто так у него ничего не бывает.
- Да, разумеется, учить вас надо, ученье - свет, как сказано в писании. А вот в каком - не помню. Подскажи, если знаешь. Только вот снимать с границы всех начальников застав… как ты считаешь - правильно это?..
- Почему всех? Через одного, - резко ответил Емельян, сообразив, что в учебных сборах Савинов уже видит какой-то криминал. А тот по ответу Глебова понял свою торопливость и попытался отвлечь на другое:
- Нет, я считаю - это хорошо, что вас собирают здесь. Все-таки город, на концерт, в кино полезно сходить, лекцию послушать. Романчик можно завести… с Марьяной, например. - И влажные глазки Савинова совсем сощурились, только щелочки остались. - Она баба видная и хваткая, уцепится - не отпустит. Сама ночью в постель придет.
- Тебе и это известно? - вспыхнул Емельян.
- Мы все знаем, товарищ Глебов. Служба такая у нас. А ты не смущайся. Мы, что, монахи?.. Только не дай себя окрутить. Парень ты холостой - возьмет да и женит. А это тебе пока ни к чему. Рано.
Доброжелательный мягкий тон Савинова придал Емельяну равновесие. Сообразил, что напрасно у него сорвалась фраза: "Тебе и это известно?" - решил как-то поправиться.
- Брось ты, Савинов, изображать из себя какого-то пророка. "Все знаем…" Как раз, чего надо, того и не знаешь.
- Например?
- А того не знаешь, что моя старшая хозяйка в тебя влюблена. Только и знает, что о тебе говорит: красавец мужчина и все такое прочее.
На Савинова такое сообщение произвело нужное впечатление: к официантке из ресторана "Москва" он и сам давно приглядывался, но, узнав, что она живет с авиаинженером, потерял к ней всякий интерес. А недавно сестры Шнитько начали интересовать советскую контрразведку уже совсем не как женщины. Пока что в руках особого отдела были всего лишь кой-какие подозрения и предположения и совершенно никаких улик. Было известно, что гитлеровская разведка располагает очень подробными и удивительно достоверными данными об авиационном полке и лихорадочно интересуется танковой бригадой. На подозрение были взяты многие, в том числе и сестры Шнитько. Было известно, что аккордеонист ресторанного джаза - резидент немецкой разведки. Но его пока что не арестовывали. Конечно, Савинов не мог об этом не то что сказать, даже намекнуть Емельяну Глебов