– Я не знаю, – ответила Мила, которая шла ближе всех. Юра с Костей ушли далеко вперед, ожесточенно споря. Их приглушенные голоса доносились до Саши слабым эхом.
– Почему-то ведь двери забили…
– Значит, не хотели, чтобы туда кто-то зашел.
– Наверное, но… Неужели вам не интересно было посмотреть?
– Нет. Тут и так хватает… интересного.
На очередном повороте Саша присела, зашнуровывая ботинок правой рукой. Длинные засаленные шнурки путались в пальцах, но Женя, проходящая мимо, лишь просверлила Сашу взглядом, и не подумав предложить помощь.
На пару минут Саша осталась одна.
Любопытство кололо в пальцах. Она понимала, что творить глупости – не лучшая идея в этом дурдоме, но пройдет всего несколько часов, и подземелья останутся очередным воспоминанием. Еще одна неразгаданная загадка в ее скучной жизни.
В конце концов, что там может быть такого? Парочка неведомых химер? Чума? Зомби?..
Саша нервно хмыкнула.
Она решила попытаться: просто подцепить пальцами доску, и все. Поддастся – хорошо, хоть в это и слабо верится. Нет, Саша не будет ломиться в заколоченные двери, отдирать доски, царапаться об их занозистые бока…
Она просто попробует.
Саша потянула доску на себя, и… та с легким шуршанием, будто от сухих листьев, осталась в руке. Вторая доска отошла еще проще: их нашпиговали темно-рыжими шляпками, но это были не гвозди.
И тогда Саша решилась чуть приоткрыть дверь.
По коридору заметался безжизненный свет – значит, бродяги обнаружили ее пропажу, и теперь бросились на поиски. Сейчас или никогда. И…
Дверь заскрипела с лязганьем, словно кто-то ржавой пилой прошелся по листу железа, и скрежет все разрастался и ширился, пока окоченевшая Саша понимала, что теперь-то уж точно все обитатели преисподней в курсе: к ним пожаловали гости.
Если кто-то и не услышал Валины рыдания, то вот. К их услугам есть визжащая дверь.
Саша успела заглянуть внутрь лишь на мгновение, прежде чем желудок скрутило спазмом, а в нее саму врезалась разгневанная Женя, лицо которой почернело то ли от полутьмы, то ли от злобы. Не удержавшись на ногах, Саша полетела на пол, чудом не приземлившись на сломанную руку, вскрикнула, но Женя рывком приподняла Сашу и, замахнувшись, залепила ей пощечину.
Голова запрокинулась назад.
Желудок подступил к горлу, тошнота заглушила все запахи и звуки. Щека налилась горячей кровью, и, если бы подоспевший Юра не стащил взбелененную Женю, одной пощечиной Саша бы не отделалась. Но боли она даже не почувствовала.
От одной мысли о том, что было в комнате, тело слабело и становилось мягким, словно подтаявшее масло.
Бродяги столпились над Сашей, пока разгневанная Женя выкрикивала что-то о безмозглых курицах, уже не волнуясь из-за своей картавости, но Юра крепко держал ее за плечи. Костик присел к Саше, осторожно дотронулся до нее рукой:
– Нормально?
…В больничном коридоре пахнет чистящим средством и лекарствами: Саша будет чувствовать эту горечь на языке еще несколько месяцев, как только прикроет глаза или расслабится. А еще валокордин: на кухне поселится коричневая бутылочка, спрятанная за микроволновкой.
Только вот тяжелый запах никуда не спрячешь.
Вокруг снуют врачи в бледных масках, спокойно глядят на их съежившуюся семью. Люди, работающие здесь, давно привыкли к чужой боли и чужому горю.
Саша к маминому горю не привыкла. Она смотрит в пустые глаза и не понимает еще, слишком маленькая, чтобы понять: чужое горе не ранит, если видеть его каждый божий день.
Дверь распахивается, и Саше в лицо бьет ледяной воздух. Глаза прищурены, и…
– Саша! – еще одна пощечина, вот только осторожная, почти ласковая.
Реальный мир вернулся болезненным толчком.
Нет, это не Женя ударила ее по щеке, это склонившийся Юра смотрел в лицо, и глаза его чудились знакомыми – сухие и безжизненные, словно он и не человек вовсе, словно все это лишь кошмарный сон…
– Молчишь и в стену пялишься, а глаза стеклянные! – причитала Мила, кружась вокруг. – Ты нормально? Нигде не болит?..
– Нигде у нее не болит, – Женя пнула валяющиеся на полу серые доски и ткнула дрожащим от гнева пальцем на дверь. – А вот мы все из-за нее сдохнем.
– Хватит… – слабо попросила Саша и привалилась к стене. Мир перед глазами кружился, словно Саша утратила последнюю точку опоры. – Что я такого сделала?..
– Что ты сделала? Что ТЫ сделала?! – Женя поперхнулась яростью. Если бы Юра не схватил ее, она наверняка бы ударила Сашу еще раз. И еще.
И еще.
От Егора будто осталось лишь бледное лицо, висящее в полумраке – Саша видела его плотно сжатые губы и прикрытые веки. Женя в это время разъярялась сама от себя, раздувала тлеющие угли в полыхающее пламя.
– Ты не подумала, чё там может сидеть, а? Не пр-росто так кто-то заколотил эти двер-ри, бестолочь! «Что я такого сделала», нет, вы послушайте! Дур-ра тупая!
Оскорбления вперемешку со злобой лились из ее рта.
– Говори, – Саша, придерживаясь за стену, нетвердо поднялась на ноги. Сзади к ней шагнул Егор, невесомо поддержал под локоть, но она этого даже не заметила. – Говори, говори. Можешь врезать мне еще раз, ну, чего стоишь-то…
И в Жене вдруг будто лампочка перегорела. Она вырвалась из Юриных рук, метнула взгляд и процедила сквозь зубы:
– Какая же ты тупая, боже… Я бы тебе башку пр-роломила. Но я не бью слабых.
– И с чего же это я слабая? – Саша чуть шагнула вперед. Женины кулаки сжимались и разжимались, костяшки то белели, то наливались кровью – почему-то именно эти костяшки, едва различимые в полумраке, крепко отпечатались в Сашиной памяти.
– Потому что ты ничтожество. Только и можешь, что молчать и косячить. Ты слабая, безвольная дур-ра, котор-рая сгниет в этой пр-реисподней, потому что…
– Хватит! – Костя вырос перед ними, выставил ладони в стороны. – Нам идти а надо, а вы…
– Ну, почему же! Пускай она бьет, раз такая сильная и смелая, а не просто языком мелет, – выплюнула Саша в отчаянии. Вид запертой комнаты лишил ее молчаливого смирения.
– Да пошла ты! – Женя ринулась вперед, и если бы не Костя с подоспевшим на помощь Егором, Саша наверняка сцепились бы с ней на полу в безобразной драке. Юра молчаливо наблюдал за потасовкой, его усталое лицо ничего не выражало.
Но в тот миг, когда рвущаяся Женя шипела и клятвенно обещала разбить Сашину морду, та поняла вдруг, что…
Что Женино лицо очень похоже на ее собственное.
Она нечасто видела свое лицо таким – только в минуты крайнего отчаяния, разрушительной злобы, что будет гнить изнутри, если не дать ей выйти наружу. Помнится, мама даже водила Сашу к психологу, потому что вспышки Сашиной агрессии заражали всех вокруг, сбивали с ног приливной волной и волочили по каменистому дну…
– Саш, – Юра крепко стиснул ее плечи, встряхнул и наконец-то поймал затравленный взгляд. – Успокойся.
Костя вкрадчиво объяснял что-то Жене, но Саша ни слова не могла разобрать. Женино лицо наливалось кровью, темнело, по нему ходили желваки, но кулаки к тому моменту уже разжались.
Хороший знак.
– Посмотри на меня, – повторил Юра. Саша послушалась. – Что ты там увидела?..
– Загляни в комнату и сам…
– Нет. Что ты, – пауза, – там увидела?
– Я не могу, – одними губами пробормотала Саша, испытывая жгучее желание прижаться к нему, теплому и крепкому, обвить руками и застыть, спрятавшись от всего вокруг. По телу прошла судорога. – Там дети, господи… Мертвые дети.
Лицо Юры скривилось и отяжелело: казалось, он с трудом справился с чем-то, что грозило проступить в его чертах.
– Егор, – хрипло позвал он. – Помоги Саше. Я проверю.
Сашу усадили у стены, а взбешенная Женя, понимая, что подраться ей никто не даст, накинулась на Милу. Куртка на маленькой Валюшке оказалась расстегнута, и Женя, присев перед девочкой, завозилась с ее пуговицами, бормоча себе под нос такие слова, от которых даже Мила порозовела и принялась оправдываться:
– А смысл крепко застегивать? Все равно все насквозь мокрые…
Саша следила за Юрой. Коридор резкими чертами ударил по ее глазам: на стенах сливаются блики от фонариков, под потолком раскачивается лампочка на облезлом шнуре. С низких стен ощеривается слезающая кусками краска. Юра шагает медленно, будто оттягивает, будто не верит Саше, но все же немного опасается того, что притаилось за дверью.
Луч его фонаря бьет в комнату, и Саша прикрывает глаза здоровой рукой. Кажется, что эти мертвые дети сейчас вцепятся в Юру и утащат его внутрь, а бродяги заорут и бросятся по сторонам, как тараканы, и если хотя бы еще раз в жизни Саша столкнется с Женей, то та попросту вскроет ей горло, приговаривая:
– А я говор-рила, что ты всех погубишь, слабая, слабая, слабая…
Пока Юра светом фонаря обшаривает каждый закоулок, щеки его бледнеют, и Саша смотрит на это из-под полуприкрытых век. Сердце стучит так сильно, что кажется, будто это чьи-то шаги: вот-вот оно выйдет из-за угла, скрюченное и черное, изломанное, и Саша закричит, захлебываясь криком…
– Боже, – выдыхает Юра. – Сашка, ты и правда дура. Иди сюда.
Саша молчит. Она самой себе напоминает безжизненную куклу, марионетку с отрезанными нитями, она почти мертвая изнутри, и они скоро догадаются, что ее больше нет, оставят в пыльных коридорах…
Любопытная Мила заглядывает в проем, и лицо ее искажается, но это не похоже на смертельный ужас. Скорее на брезгливость.
– Иди сюда! – приказывает Юра и резко поднимает Сашу с пола. Она шагает за ним, ослабевшая, на ватных ногах, заглядывает в комнату, пока он светит фонарем. И сразу же отшатывается прочь.
– Спокойно, – уговаривает Юра, крепко берет ее за руку и они смотрят снова, но там больше нет никаких детей, никаких мертвых тел.
Только куклы.
Огромные голые куклы с багровыми бантами. Маленькие куколки с пухлыми нарисованными губками. Длинные манекены, навечно замершие в одной позе. У некоторых даже нет лиц – только бледный пустой овал.