Два дня. Спутанные волосы, пропитанные канализационной водой. Чужие вещи, с которых коркой слезает грязь. Плачущая Валюшка там, за спиной – но Саша ее не бросит. Она вернется.
Только отыщет Костю, или Женю, или те самые проблемы, которые…
Под ногами остается только воздух. И вокруг тоже воздух – такой недвижимый, словно чернота в морских глубинах, где только смерть и забвение. Сзади мелькают отблески чужих фонарей, напоминают флуоресцентные шары над зубастыми мордами рыбин.
Кажется, вот она и совершила свою глупость.
Мысли застревают в голове, пока время становится тягучим. Саше все еще кажется, что она бежит – перебирает ногами в воздухе, словно мультяшный персонаж, вот-вот перепрыгнет через пропасть, не упадет…
Но она уже падает. И это неотвратимо.
Удар выбивает из легких воздух – Саша вскрикивает и выгибается, не в силах сделать даже маленький вздох. Она и не поняла, что произошло – пролетела вниз, ударилась о ребристый бетон… Кажется, что мир вокруг состоит из этого промерзшего бетона, что Саша в бетонной клетке, ловушке, – и лежит сейчас, таращась во тьму, слушает, как бродяги суетятся наверху, зовут ее едва слышно, ругаются.
Кашель раздирает Сашу напополам.
– Я здесь… – хрипит она, захлебываясь воздухом. – Осторожно… яма…
– Сашка, дура! Я сейчас спущусь и убью тебя… – рычит Юра сверху, но ей больше не страшно.
Ей кажется, что все так, как и должно быть.
Мелкий брат бегает вокруг, неразличимый в темноте, шепчет едва слышно:
– Сашка, вставай, вставай давай, опоздаем, ну Саш…
Брат?
Чужие лучи света ползут по стенам, и бледные лица, похожие на фарфоровые тарелки, вырисовываются там, откуда Саша только что упала. Миг – и лиц больше не разобрать, лишь в глаза бьет яркий свет.
– Осторожно… – повторяет она, но никто не летит за ней следом. Они толпятся там, в тоннеле, взволнованно бормочут:
– Тут высоко?
– Высоко… Все ноги, наверное, переломала.
– И что теперь?!
– Стойте тут. Вальку, Валю держи! Упадет же. Я спущусь, проверю.
– Аккуратней…
– Да тут ступеньки, не бойся.
Юра ползет вниз. Ржавые ступени скрипят под его весом, они, разленившиеся за долгие годы простоя, с неохотой позволяют держаться за себя. Фонарный свет вымазывает мир блеклыми красками, на миг освещает и пол, на котором лежит Саша, а рядом… худое мальчишечье тело.
– Ой! – вскрикивает Мила. Она тоже заметила.
Саше требуется всего пара секунд, пока она ползет к скрюченному телу, чтобы понять – это не мальчишка. Это худая девушка с короткой стрижкой.
Это Женя.
– Женя, Жень… – шепчет Саша. Шершавый бетон цепляется за ладонь и колени, обдирает кожу, но Саше все равно. Не зря. Она не зря бежала сюда, не зря рухнула с высоты, все это было не зря, ведь иначе они не нашли бы Женю…
Саша думает лишь об одном.
Только бы она была жива.
Только. Бы. Жива.
Женя теплая, и Саша рада этому – она осторожно переворачивает податливую, словно тряпичная кукла, Женю и гладит ее лицо чумазой рукой. Надежда внутри хрупкая, рассыпающаяся, но Саша больше не помнит прищуренных недобро глаз, желчных слов и оскорблений, нет, она рада, что Женя снова с ними, и они смогут ей помочь…
Потому что Женя человек. Потому что и Женю, колючую и вредную Женю, тоже жалко.
Саша плачет. Сама не чувствует, как плачет. Вскрикивает:
– На лицо! Посвети на лицо ей…
– Тише!
И сразу несколько лучей сходятся на Жениной худой фигуре, и все это напоминает театр – вот-вот в пятне света покажется актриса в вычурном гриме, и зал замрет, прислушиваясь к ее монологу.
Но нет. В пятне света лишь они. У Жени ободранное лицо – нос распух и посинел, под глазами залегли тени. На бледной коже запеклась густая кровь. Но Женины веки дрожат, глаза пульсируют в хаотичном танце, словно она досматривает последние сны.
Черты ее лица смягчились, нет больше ничего мужского, злобного или ехидного – обычное лицо с темными ранами, беспечное и спокойное, почти детское. И Саша ревет, прижимается к Жене, обхватывает ее целой рукой. Даже перелом утих ненадолго – это хорошо, что Саша не упала прямо на руку, но ей сейчас совершенно не до рук, не до них, бесполезных…
– Отойди, – Юра, неизвестно откуда взявшийся, отодвигает Сашу в сторону. Он трясет Женю за плечи, хлопает по щекам, и она стонет, а потом распахивает глаза, таращит их в ужасе, и кашляет. Ее ладонь скользит по разбитому лицу.
– Спокойно… – Юра помогает ей присесть. – Все свои. Ты как?
– Больно… – шепчет Женя, голос у нее слабый и ломкий.
– Главное, что живая… – Саша не может справиться с собой, она плачет, она почти срывается в истерику. Ее правая рука крепко сжимает липкую ладонь, и Женя, едва поняв это, мигом отстраняется:
– Ты че, вообще уже? – ее голос тяжелеет.
– Заткнись, – советует Юра, мягко ощупывая Женин нос. – Не сломан, нормально… Голова кружится? Тошнит?
– Нет, – отбивается Женя, которая с каждой секундой все больше и больше напоминает саму себя. – Все в пор-рядке, нор-рмально я! Что эта полоумная тут забыла?..
– Эта полоумная тебя и нашла, – отвечает Юра, и Женя приподнимает брови, тут же зашипев и скривившись от боли. – Я думал, что ей показалось. Честно говоря, я вообще не рассчитывал, что мы тебя найдем. А Саша убежала в тоннель и… И привела к тебе.
Женя молчит. Смотрит на Сашу так, будто впервые ее видит.
Но Саша этого не замечает – она рыдает так, будто хочет выплакать всю тяжесть, скопившуюся в груди. Страх, одиночество и непонимание – все, что по капле собиралось внутри нее в эти сумасшедшие дни, отыскивает выход и превращается в слезы.
– Саша! Саш… – негромко зовет Мила сверху.
– Дай ей поплакать, – просит Юра, и все умолкают. Ждут.
Саша рыдает, лбом уткнувшись в ледяной бетон. Ей, быть может, только этого и надо – пореветь, жалея себя за сорвавшуюся встречу с папой, надеясь отыскать выход, надеясь не развалиться и выдержать каждый пинок от судьбы. Юра сидит рядом.
И только когда поток рыданий, стонов и всхлипов подходит к концу, а Сашу сотрясает крупная дрожь, он кладет руку ей на плечо.
– Ты была права, я зря тебя не послушал. Но если ты еще хоть раз убежишь от остальных, я тебя своими же руками…
– Я знаю, знаю… Прости меня… – она всхлипывает и вытирает щеки, чувствуя, как лицо уродливо раздулось от рыданий. Отворачивается, хоть в полутьме этого и не видно.
– Ну, закончили свой концер-рт? – желчно спрашивает Женя. Теперь разбитое лицо как нельзя кстати подходит к ее грубости. – Идти можно?
– Да, извините, я просто… Я просто сорвалась. Простите.
Они поднимаются. Юра поддерживает Женю под локти, вглядывается в ее лицо, будто ждет, что она закатит глаза и рухнет в обморок, или скривится от боли, или качнется в сторону… Но нет. Кажется, Женя отделалась лишь разодранными ладонями и разбитым лицом – в остальном она цела.
А вот Саша, стоит ей только шагнуть вперед, сразу же останавливается, стиснув зубы.
– Что такое? – взволнованный голос сверху. Это Мила.
– Все нормально, – звук выходит искаженный, глухой. Юра оборачивается:
– Что?.. Где-то болит?
– Нет.
– Давай ты сейчас не будешь мне врать.
– Давай. Кажется, я ногу подвернула. Немного.
Юра ругается, протяжно и отчаянно.
– Зато все живые! – шепотом кричит ему Мила.
И с ней трудно не согласиться.
Глава 7
Саша медленно шла, опираясь на Егора, который, кажется, волновался за нее больше всех – он уже разминал ее опухшую щиколотку, пытался замотать рукавом своей куртки и просто накрывал ладонью, будто бы желая излечить. Но нога распухала все больше и уже едва помещалась в ботинке, а поэтому бродяги едва шли – даже Валюшка спокойно вышагивала вперед, любознательно осматриваясь по сторонам.
Женя молчала. Не язвила, не подкалывала, не грубила. Не смотрела даже.
Ее разбитое лицо чудилось застывшей глиняной маской.
– Костю теперь точно не найдем, – буркнул Юра. – Сашка, дура, мало того, что чуть не убилась, так еще и…
– Зато Женя теперь с нами, – не согласилась с ним Мила, держа Валю за руку. – Чем она хуже?
– Всем, – криво ухмыльнулась Женя.
Саше не хотелось говорить. Она сосредоточилась на шагах – если ступню поставить вот так, то будет чуть легче, а боль не выжжет все мысли в ее голове. Дышим, шагаем. Хорошо, что можно опереться на Егора – он для того и шел рядом с ней.
Саша смотрела на него с благодарностью. Он же в ответ лишь улыбнулся, отвел глаза и чуть крепче сжал ее плечо.
И тут Мила взорвалась хохотам – неожиданно и вроде как без причины. Бродяги вздрогнули. Смех ее, истеричный, был слишком громким для искреннего, но даже он сейчас казался спасением – разлился под потолком, словно хорал, проник в каждый закуток, едва освещаемый рыжеватым светом. Обогрел.
Все обернулись, и Мила зажала ладонью рот. Лицо у нее стало землистым, глаза ввалились еще больше, но она все равно смеялась.
– Ой, Саша, – сказала она. – С нами все нормально, а ты только появилась и сразу… Рука сломана, хромаешь. Отличный прием мы тебе тут устроили.
– Да сама дура, – Саша с улыбкой махнула рукой. – Ладно уж. Даже ногу не жалко, только бы спасти кого-то…
Женя промолчала. Сделала вид, что Саша им всего лишь пригрезилась.
Они шли дальше, но теперь у каждого была крохотная смешинка от Милы. Если бы можно было ее поймать, как светлячка, и сунуть в карман, то Саша бы так и сделала. Она подумала, что именно этого не хватает в этих тоннелях, которые до сих пор прячут одинокого Костю, которые доверху заполняются черной водой и отрезают бродяг от города.
Смех как будто бы разорвал пространство, разорвал и сам страх, даже дышать стало легче. Обычный смех, а сколько в нем, даже неискреннем…
Спусков становилось все больше – бродяги с трудом лезли по железным лестницам и плесневелым скобам. Валюшку несли по очереди, Саша едва справлялась со сломанной рукой. Они все чаще останавливались и слушали тьму, пытаясь различить далекое эхо.