Община браславских хасидов становится духовным прибежищем для брата Мойше Машбера Лузи, появление которого в городе приводит в действие интригу романа. Лузи воплощает семейную традицию духовного и интеллектуального поиска, уходящую корнями в испанско-еврейское прошлое и мессианские ожидания после изгнания из Испании. Возглавив самую бедную и презираемую хасидскую общину города, Лузи противопоставил себя брату и его окружению. Возможно, косвенным образом Лузи способствовал падению делового престижа Мойше. Постоянная неудовлетворенность Лузи самим собой, его неспособность долго оставаться на одном месте в конечном итоге оказываются спасительными для него. В конце романа он покидает обреченный город, продолжая свое вечное странствие. В символической схеме романа противопоставление Мойше и Лузи показывает превосходство движения над покоем, поиска над удовлетворенностью, бедности над богатством.
Мотивы странствия, поиска, падения и подъема, занимавшие центральное место в ранней символистской прозе Дер Нистера, сохраняют свое значение и в романе. В соответствии с законами жанра социального романа они представлены в реалистической форме, обусловлены причинно-следственными отношениями и вписаны в исторический контекст. Перейти от символистского к реалистическому письму Дер Нистеру помог опыт переводческой работы. Лишенный возможности печатать свои собственные произведения, он переводил на идиш прозу самых различных авторов, от пролетарского романа украинского писателя Ивана (Израиля) Кулика до сказок Андерсена, рассказов Тургенева, романов Виктора Гюго. В романе «Семья Машбер» заметно влияние Достоевского, Томаса Манна, французских реалистов девятнадцатого века, а также еврейских классиков, в первую очередь Менделе и Переца.
Перейдя к реализму, Дер Нистер не только избавился от идеологических обвинений в декаденстве и клерикализме, но и нашел новое художественное решение проблемы, связанной с интерпретацией смысла символического языка. Как отметила французская исследовательница Дельфин Бештель, интерпретационная многозначность затрудняла понимание символистской прозы Дер Нистера: «Читатель этих историй, как и их герой, пытается найти систему интерпретаций и ценностей, но при отсутствии принципов ориентации мы оказываемся потерянными в лесу символов, без возможности увидеть, что стоит за ними».[4] В романе «Семья Машбер» автор обращается к традиционной реалистической системе координат, оставляя при этом возможность символической интерпретации открытой для тех, кто был знаком с его ранним творчеством.
Дер Нистер был не единственным еврейским писателем, обратившимся в тридцатые годы к исторической теме. Жанр исторического романа был популярен в Польше и США; в СССР на исторические темы писали Давид Бергельсон, Меир Винер, Липман-Левин, Ирме Друкер и другие авторы. Основным стимулом многих авторов было стремление запечатлеть то прошлое, которое они еще застали детьми и знали по рассказам старших. Для советских писателей определенную роль играло и стремление уйти от проблем, связанных с изображением текущей действительности, в мир прошлого, где идеологические ориентиры были закреплены более надежно, а значит, и оставляли больше места для маневра.
Однако при всей историчности и укорененном в ней символизме «Семья Машбер» повествует также и о современности. Мрачная атмосфера романа усиливается по мере того, как мир вокруг его автора погружается в катастрофу, от 1939 года к 1941-му и далее к 1942-му, году смерти дочери писателя в блокадном Ленинграде. В то время, когда Дер Нистер заканчивал работу над вторым томом, ему все яснее становилась картина уничтожения евреев Европы. К этому времени относятся его первые рассказы из серии «Жертвы», основанные на свидетельствах уцелевших беженцев из оккупированной Польши. Финальный уход Лузи из города можно интерпретировать как единственно возможный вариант выживания в мире, где любая устойчивость является опасной иллюзией.
Израильский литературовед Хоне Шмерук подытоживает значение «Семьи Машбер» как вершины творчества Дер Нистера: «Писатель остался верен своему мировоззрению и выбранному им с молодости пути в литературе. Все художественные достижения Дер Нистера: глубина видения, богатая образность и оригинальный стиль, а также способность запечатлеть историческую реальность еврейской жизни, исчезающую на глазах его поколения, достигли совершенства в этой книге».[5] Творчество Дер Нистера давно и активно исследуется в Израиле, Европе и Америке, его произведения, в том числе и «Семья Машбер», переведены на иврит и многие европейские языки. Среди исследователей и поклонников Дер Нистера бытует легенда, согласно которой автору удалось скрыть от конфискации при аресте третью часть романа. У Дер Нистера действительно были планы написать продолжение романа и довести его до революции 1905 года — об этом свидетельствует незавершенная повесть «В пятом году», опубликованная впоследствии в журнале «Советиш геймланд».[6] Однако третья часть романа «Семья Машбер» вряд ли была написана — скорее всего, речь идет о нескольких последних главах второй части, не вошедших в советское издание 1941 года, но вышедших в Нью-Йорке в 1948 году.
Судьба романа в СССР сложилась своеобразно. После смерти автора роман вышел дважды на идише, оба раза — в неполном издании 1941 года. На русском языке роман, как и другие произведения Дер Нистера, в советское время не издавался. Настоящий сокращенный перевод известного советского переводчика с идиша М. Шамбадала был, по-видимому, подготовлен для русского издания романа, готовившегося во времена «оттепели» в начале 1960-х годов, но так и не увидевшего свет. Текст перевода сохранился благодаря усилиям дочери переводчика.
Дер Нистер является, наверное, единственным крупным советским писателем, чьи произведения до сих пор практически неизвестны русскому читателю (лишь в 2007 году в русском переводе появились две сказочные истории в сборнике «Тяжба с ветром»). Выбранная писателем в начале своей литературной карьеры роль «скрытого цадика» настолько удалась Дер Нистеру, что он сумел остаться незамеченным самыми внимательными российскими историками культуры советского времени. Такое упущение вряд ли случайно. Оно свидетельствует о характерном для российской культуры предрассудке, отводящем идишу место внизу культурной иерархии, на уровне бытового жаргона, юмора, примитивного бытописания. Возможно, что публикация на русском языке одного из значительнейших романов советского времени немного пошатнет этот предрассудок. Если же этого не произойдет, Дер Нистер так и останется для русскоязычного читателя «скрытым» классиком.
Михаил Крутиков
Моему ребенку, моей трагически погибшей дочери Годеле (она родилась в июле 1913 года в Житомире, а умерла весной 1942 года в Ленинграде).
Пусть разбитое сердце твоего отца будет памятником на твоей потерянной могиле.
Пусть эта книга будет посвящена твоей вечно для меня священной памяти.
Часть первая
IГород N
Город N состоит из трех кругов. Первый круг — самая середина — рынок. Второй: собственно сам большой город с множеством домов, улиц, переулков, задворков вокруг рыночной площади, где и находится большая часть населения. Третий: предместья. Человека, который впервые попадет в N, невольно, хочет он этого или нет, — словно магнитом потянет к рынку, к центру, туда, где все шумит, бурлит, где бьется сердце, пульс города.
Базар встретит новичка запахами. Ударит в нос кожей — сыромятной, обработанной, грубых и тонких сортов; заморскими пряностями, копченой рыбой.
Среди запахов керосина, ворвани, дегтя, пищевых и смазочных масел, свечей, хлопчатобумажной ткани невольно отличишь и запах старой рухляди, старой изношенной обуви, одежды, прохудившейся медной утвари, ржавого железа, лома — всего того, что отслужило свой век, но не хочет быть выброшенным на свалку, так как может по дешевке кое-кому еще послужить. Лавки на рынке будто прилепились одна к другой, как соты в улье. У кого нет лавки наверху, тот содержит склад в подвале, а кто и того не имеет, у того прилавок под крохотным навесом. А некоторые раскладывают или расставляют товар прямо на земле. Здесь постоянно идет оживленная торговля. Сюда приезжают за товаром из ближних и дальних селений всей округи. С железнодорожной станции все время привозят на подводах новые грузы. Их тут же распаковывают и продают.
Евреи-арендаторы, местечковые торговцы — летом в плащах с капюшонами, зимой в бурках, шубах с отложными воротниками — приезжают в Новоград-Волынский из своих Андрюшевок, Раредевок, Ямполей, из дальнего Звиля, Кореца и даже из отдаленного Полесья. Рассчитываются наличными или берут в кредит.
Одни берут кредиты с намерением честно их вернуть, другие набирают долгов побольше, а потом объявляют себя банкротами — такие махинации они проделывают по нескольку раз.
Люди возвращаются с базара с возами, доверху наполненными всевозможными товарами, ловко упакованными, перевязанными, укрытыми мешковиной или брезентом. К вечеру покупатели разъезжаются, но с раннего утра прибывают новые.
— Здравствуйте! Мир вам! — С этими словами, торопливо спускаясь по ступенькам, лавочник спешит навстречу своему покупателю. Надо сейчас же, немедленно, пока приехавший не слез с телеги, зазвать его к себе, чтобы другие не переманили.
— Мир вам, реб Мейлех, что нового в Андрюшевке? — спрашивает лавочник из приличия, но тут же переходит к делу: — Как хорошо, что вы приехали! Есть как раз то, что вам требуется. Прямо-таки необыкновенный, редкий товар, такого не было никогда.
Другие торговцы тоже пытаются вступить в разговор, зазвать, переманить выгодного покупателя, предложить ему цены пониже, условия кредита получше. Из-за этого частенько вспыхивают ссоры. Лавочник накидывается на лавочника, приказчик — на приказчика. Только грузчики и упаковщики, которые не имеют постоянных хозяев и нанимаются то к одному, то к другому, стоят, не вмешиваясь в спор, в сторонке и наблюдают за происходящим. Иной раз в диспут вступают жены, тогда воздух оглашается проклятьями, руганью, дело доходит до драк.