Семья Машбер — страница 33 из 117

Особенно это проявлялось в дни праздников, когда стекалось много народа. В такие дни у Лузи словно вырастали крылья, и голос его звенел сильнее других голосов. Умное, смелое, задушевное слово всегда было у него наготове, чтобы сблизить, соединить человеческие сердца. Нужно было видеть его в самый разгар свадьбы, которую справляли во дворе у ребе, нужно было видеть, как сияли лица, когда Лузи вступал в круг, образованный множеством людей.

Прежде всего Лузи опускал глаза, будто чего-то стеснялся, словно осматривал свои ноги, которым предстоит выступить перед столькими зрителями, и желал убедиться, что может быть уверен в них. Так мастер осматривает свой инструмент, прежде чем приступить к работе. Уверившись, что ноги не подведут, Лузи, почти касаясь людей, образовавших живую стену, начинал танец.

В эти минуты люди забывали обо всем на свете и не видели ничего и никого, кроме этого большого круга и в нем — одного человека. Казалось, ему задали трудную загадку и он должен отыскать клад, зарытый где-то здесь, в этом кругу. И вот он, повинуясь силе тайного инстинкта, ищет. Он должен отгадать загадку и всем на счастье найти клад… Как охотник в лесу, он крадется осторожно; его тело напряжено до предела. Он делает бросок и снова замирает. Но наконец, вот она цель! Радуется Лузи! И снова опускает глаза вниз, будто благодарит ноги за то, что они ему помогли, за то, что они, как всегда, не обманули его надежд.

Поведение и образ жизни Лузи служили образцом для тех, кто знал его. Те же, кто постарше, считали его своим наследником. Он легко возбуждался, входил в раж. И поэтому его обуревали различные соблазны.

Позже, с годами, он, конечно, успокоился и пыл его охладел, зато фанатическая вера усилилась, вся душа его предалась ей, прониклась ею. Многие годы он стоял у ее подножия, как под развесистым деревом, и находил в ней душевный покой. Любимец и баловень своего ребе, он всегда привлекался в качестве советника. Ребе доверял ему самое сокровенное, говорил с ним с глазу на глаз, в отдельной комнате при закрытых дверях, и во всякое время, днем и ночью, у Лузи был к ребе свободный доступ.

Так продолжалось, пока ребе не состарился и не почувствовал приближение конца. Однажды, когда ребе стало очень плохо, он позвал Лузи и говорил с ним без свидетелей. Ребе сказал, что умирает с тяжелым чувством, так как не видит преемника, который смог бы уберечь Лузи от наклонной плоскости, если его вера ослабеет. Лузи в ответ на это заплакал.

Когда ребе скончался, Лузи, спасаясь от одиночества, начал искать других наставников, но так и не смог подобрать себе такого, какого искал, пока наконец не набрел на компанию, близкую ему по духу.

И вот он один в синагоге, которая своими двенадцатью окнами смотрит на старое кладбище. В стеклах отражаются кусты и деревца, пахнет живой зеленью, и все это напоминает, что за окном жаркий день, один из тех дней на исходе лета, когда зной пытается превзойти жар прежних летних дней.

На улицах обычная мирская суета. А здесь, в синагоге, вдали от всех, сидит человек, глядит в фолиант, и слезы застилают ему глаза. Он читает вслух и плачет, жалуется на то, что его народ устал и сила веры у него иссякает. При этом он оплакивает и свои собственные силы, которые идут на убыль, подобно лету, которое, хоть и отражается еще зеленью в раскрытых окнах, вот-вот сменится осенью, и наступят холода.

Лузи оплакивает на свой лад усталость народа, которому предназначено высоким жребием принять страдания всех народов на земле, и представляет его себе в образе Мессии, сидящего, согласно легенде, у ворот Рима, израненного, покрытого язвами и перевязывающего свои раны… Вот некоторые картины, которые Лузи, словно слепой певец, видит перед собой.

Светает… Все скрыто в густом тумане. Начинает проясняться, и вдалеке вырисовывается город: дома, здания одно выше другого, одно над другим, улицы, кварталы — одни из них расположены на холмах, другие — в низинах. Город спит еще, но мощь его уже чувствуется. Чудится — он сейчас проснется и после греховной ночи разбудит улицу на новые грехи…

Но вот уже совсем рассвело. К городу тянутся пешком и на лошадях крестьяне из дальних деревень, снабжающие его продовольствием, едут торговцы, сборщики податей, старьевщики, ползут убогие и нищие. И все, кто прибывает в город или покидает его, видят у городских ворот человека с лицом просветленным, но все тело его — в язвах. В город ныне, как и во все предыдущие ночи, его не пустили, и он ночевал у ворот. Все, входящие в город и выходящие из него, словно сговорились, считают своим долгом плюнуть на этого человека и на его язвы. Кто плюет ему на голову, кто — в лицо, кто на его лохмотья, а человек иногда вытирает плевок, а иногда и нет. Чаще он сидит неподвижно, будто его это не касается и не на него плюют…

И разражается плачем наш певец при виде этого человека со светлым лицом, оплеванного грубыми, дикими торгашами, старьевщиками, калеками и шлюхами. Он вспоминает древние молитвенные гимны и вскрикивает во весь голос:

Не смягчаются язвы мои,

Гнойники губят меня

И туманится взор, напряженно

Избавителя славного ждущий…

Он ищет утешения для несчастного человека, но не находит, и единственное, что он может сделать, — это представить себя на его месте. Будто он сам весь в язвах, сам весь оплеван и весь позор берет на себя. Делает это покорно, беспрекословно, со знанием того, что так предначертано высоким жребием. А что суждено, того не миновать, и принимать это следует, как щедрый дар, преподносимый благословляющей рукой…

Или вот другая картина.

Ночь. Темно. В темноте ходят люди, ищут и не находят друг друга. Утешение для них в том, что, хоть и не получается у них найти друг друга, все же они знают, что вокруг полно ищущих людей. Однако они растерянны. Покажись теперь откуда-нибудь светлый луч, малый проблеск — и эта голодная, изможденная, изнывающая толпа устремится к этому проблеску. И какое бы препятствие ни преграждало ей путь — пусть даже морская пучина, — все как один, сколько бы тысяч их ни было, — ринутся они с пением и славословием навстречу беде, как навстречу избавлению.

И вот на одном конце неба появилось пламя. Оно освещает толпу со спящими на руках детьми, которые запрокинули головы на плечи родителей, уставших от ходьбы и бессмысленного блуждания. Старики едва волочат ноги.

Люди всей массой спешат к костру, который разгорается впереди. Видно: одни тащут на костер других. Те сопротивляются, но безуспешно, их толкают и бросают в огонь. Многие лезут в огонь сами. Иные бросают в огонь спящих детей, затем толкают женщин и стариков и, наконец, прыгают сами. Это служит примером для остальных. Люди подталкивают один другого в объятия смерти.

Слепой певец слышит крики этих людей и сам кричит вместе с ними. Он чувствует, что и сам уже в огне, что платье его тлеет и скоро огонь доберется до его души…

Последняя картина.

Раннее утро… В темной предутренней дали появляется светлое пятно. Оно расплывается по горизонту и принимает вид арки с двумя колоннами по сторонам. И чем светлее становится, тем больше начинает казаться, что именно через эту арку появится солнце. Тут появляются рабби Шимон и его сын Элиэзер, которые долгие годы скрывались в пещерах. Они приносят утреннюю прохладу и исцеление тем, что добровольно прыгали в костер. Они принесли лестницы, дабы спасенные могли взойти туда, куда они стремились, — озаренные нимбами головы рабби Шимона и рабби Элиэзера будут освещать им дорогу. Речь здесь идет об их книгах «Зогар» и «Тикуней-зогар», над которыми певец сидит сейчас и которые, как ему кажется, смягчают страдания народа подобно влажным повязкам, наложенным на горячие раны.

Но вот арка исчезает и вместо нее — обширная площадь, на которой можно увидеть все то, о чем говорится в тех книгах: медведей, говорящих по-человечески, птиц, связывающих один край света с другим; источники, колодцы, возле которых отдыхают таинственные пастухи; целебные и ядовитые травы; детей, которые выглядят стариками, и стариков, подобных детям; пророков, ясновидцев, странников, скитальцев с пеплом на голове и пылью на глазах. Одним словом, всех персонажей, удивительно начатых и неоконченных сказок и легенд…

…Сроли ждал. Он видел, что Лузи, читая, поминутно вздрагивает, как от холода или от ожога. Время от времени он, будто не в силах усидеть, вскакивал с места. Глаза его застилались слезами, из груди вырывался хриплый кашель.

Сроли ждал. И, лишь увидев, что Лузи кончил читать и взгляд его прояснился, он шагнул вперед и встал рядом. Затем Сроли нерешительно сунул руку в боковой карман, достал какие-то бумаги и показал их Лузи.

— Я был на ярмарке и вот… — пробормотал Сроли. — Я проходил мимо, посмотрел на порог, увидал, поднял, и вот принес, и отдаю тому, кому это принадлежит…

— Какая ярмарка? Что это такое? Что принадлежит? — спросил Лузи с недоумением.

Сроли стоял бледный, осунувшийся, он еще не до конца протрезвел, а Лузи был весь под впечатлением прочитанного и находился далеко от будничных интересов. Они долго не могли понять друг друга.

— Что это такое? — недоумевал Лузи, глядя на бумажки, которые Сроли протягивал ему.

— Это я свои деньги обменял на векселя у вашего брата Мойше, — решил сказать правду Сроли. — Но я боюсь их держать у себя, могу их, чего доброго, пропить. Вот я и решил передать их вам. Вы можете делать с ними, что захотите, — использовать для себя или на другие нужды.

Лузи отвел от себя руку Сроли, показывая, что он слышать обо всем этом не желает.

— Нет, — добавил он твердо. — Я для этого фигура неподходящая.

Сроли подождал, пока Лузи снял с себя молитвенное облачение, сложил его в мешок, надел пальто. Из синагоги они вышли вместе, но Сроли почтительно держался чуточку сзади. Голова его еще не совсем прояснилась, ноги ступали не очень твердо. Он шел, слегка покачиваясь.

IXНемного бытовых подробностей