Такие скандалы, правда, бывают не часто. Обычно каждый занят своим делом. Покупателей много, хватает на всех. С утра и дотемна бойко идет торговля; приказчики заняты черной работой — отмеряют, отвешивают, упаковывают, а хозяева тем временем убеждают, уговаривают, показывают и расхваливают товар, стараются набить цену.
Это, как говорится, постоянная ярмарка. Оптовая торговля и розница.
Вечером солидные купцы приносят домой толстые пачки сотенных и пятисотенных ассигнаций, а в матерчатых кошелях мелких лавочников бренчат серебро и медяки.
Однако шуму эта базарная мелкота производит гораздо больше, чем степенные лавочники. Их ссоры — дело будничное, они то и дело спорят, срываются на крик и ругань. Скандалят по любому поводу — из-за грошовой выручки, из-за кусочка мыла, горстки крахмала, мелкой рыбешки. Ругаются, стараясь перекричать друг друга, не жалея ни сил, ни голоса. Только слышно:
— Чтоб ты сгорел!
— Чтоб ты сдох!
— Когда мы уже оплакивать тебя будем! Господи!
Мирятся с такой же быстротой, как и ссорятся.
Только что орали друг на друга, глядишь — уже вместе пьют чай, выручают друг друга, одалживают друг другу — то гирьку, то бечевку, покупают на пару что-нибудь по дешевке, балагурят, галдят, перекликаются из конца в конец базара, кричат — каждый в отдельности и все вместе, хором.
Так — изо дня в день. Но особенно шумно бывает в базарные дни. Возы загромождают проходы. Распряженные лошади жуют сено с подвод, а те, что в упряжке, погружают головы в торбы. А тут еще жеребята тянутся мордочками к соскам матерей. И время от времени рынок оглашается пронзительным ржанием жеребца.
Здесь постоянно непроходимая грязь, слякоть. Зимою снег превращается в чавкающее месиво. Под ногами всегда — топкая жижа — смесь навоза, лошадиной мочи, соломы и сена. Валяются обручи, бочки, ящики, цветной радугой переливается в лужах разлитый керосин. Базарная площадь убирается очень редко, от случая к случаю.
Особая суматоха царит тут в большие базарные дни, например перед Рождественским постом. Тогда попросту невозможно пробиться сквозь толпу мужиков, баб, горожан, шляхтичей. Весь рынок пестрит коричневыми свитками, рыжими полушубками, платками, шалями, полушалками, шапками, фуражками, папахами, сапогами, валенками, лаптями…
В город приезжают богачи, чтобы приобрести что-нибудь ценное, солидное, бедняки же приходят порой за мелочью, которую легко могли бы купить и у себя дома. Но очень уж хочется им побывать в городе, потолкаться среди людей, походить по лавкам, прицениться, поторговаться, потратить на покупку как можно больше времени и получить от этого удовольствие.
Люди состоятельные расхаживают по рынку неторопливо, степенно, они хорошо знают, что им нужно и куда следует направиться. Лавочник всегда им рад, «пана» и «хозяина» он встречает с особым почтением, разговаривает вежливо, убеждает и всячески старается, чтобы они не ушли, ничего не купив. Беднякам в эти горячие минуты никто не рад, их тут же узнают по глазам, растерянно блуждающим по углам и полкам магазинов. Сразу видно, что кроме большого желания что-нибудь купить у них мало что имеется.
Бедняков встречают недружелюбно, иной раз их просто гонят из лавки, на их нерешительные вопросы отвечают сквозь зубы. Если подобный покупатель чуть замешкался в магазине, затесался в толпе других, то, заметив его, хозяин кричит приказчику:
— Чего толковать с ним так долго? Не видно, что ли, чего ему надо? Гони его ко всем чертям, пока не стащил чего-нибудь!
А воровство в базарной суматохе — не такая уж редкость. Правда, большей частью не бедняк-крестьянин ворует у торговца, а торговец обкрадывает бедняка.
Среди лавочников есть опытные, известные всему рынку «специалисты», которые взвешивают вместо полупудовой гири десятифунтовой. Проделывают они это ловко: только поставят гирю на весы и тут же снимают, так что крестьянин даже глазом моргнуть не успевает. И только позже бедняга спохватывается, обнаруживает обман, прибегает с жалобами и криками, но лавочник, конечно, делает вид, что не узнаёт его. Даже иной раз до драки доходит, но тогда вмешивается «блюститель порядка» — будочник с красной испитой мордой. Он свистит в полицейский свисток, разнимает дерущихся и отводит куда следует как раз того, кого не следует.
Бывает и так, что крестьянин польстится на какую-нибудь мелочь, хвать ее — и за пазуху. Горе ему, если поймают! С ним не будут долго церемониться, расправятся тут же на месте. Прежде всего его отлупит приказчик, а если заглянут приказчики из соседних магазинов, то и они, коли свободны, окажут «помощь» и отдубасят несчастного чем попало; каждый постарается приложить руку — бьют по лицу, по голове, в грудь.
Если попадется крестьянка, будь она молодая или старая, ее бьют, жалея. Зато с нее срывают головной платок и оставляют простоволосую, взлохмаченную, пристыженную на всеобщий позор и посрамление. Впрочем, такие события случаются не каждый день.
Обычно покупатели бывают довольны покупками, а продавцы — торговлей. Лица у всех возбуждены, руки — заняты. Какая бы погода ни была — мороз ли, ветер, снег, метель, — она не мешает, на нее не обращают внимания, торговцев согревает удовольствие от работы.
В базарные дни они едят мало: хватает и того, что подзакусили рано утром дома, перед тем как идти на рынок. Этим сыты дотемна, когда усталые, промерзлые, с кирпично-красными от холода лицами возвращаются домой.
На рынке забывают обо всем. Не обращают внимания на окоченевшие руки, на обмороженный нос или уши, не чувствуют ни ушибов, ни заноз. Ничего, вечером, дома в тепле, все пройдет.
Здесь описан так называемый «грубый рынок». Но то же самое происходит на параллельной улице — на «благородном» рынке. Там тоже невероятная теснота, давка, там тоже не пробиться сквозь толпу. Правда, бедняков там не встретишь, да и вообще торгуют на «благородном» рынке не в розницу, а только оптом.
С одной стороны здесь — крупные мануфактуристы, владельцы галантерейных магазинов, складов готовой одежды, обуви, тканей. Купцы из Лодзи, Варшавы, Белостока и других городов Польши и далекой России. С другой — только помещики, богатые шляхтичи, зажиточные местечковые евреи.
Здесь и приказчики одеты получше, и обращение с покупателями другое.
На этом рынке и встретят и обслужат деликатнее. Хозяева лавок в хорьковых шубах разгуливают около своих магазинов, время от времени собираются в кружок и с солидным видом ведут деловые разговоры. А тем временем в магазинах орудуют многоопытные приказчики, у них и языки по-особому подвешены, они умеют так завлечь, заговорить покупателя, так ловко показать товар, что редко кому удается увернуться от них, ничего не купив.
Хозяева на улице беседуют о векселях, о сроках, о банкротстве, о ценах, поднимающихся или падающих в крупных торговых центрах, о своих поездках в Лодзь или Харьков.
А в старых каменных лабазах идет торговля. Здесь — постоянный полумрак, так как нет окон и свет проникает только через дверь. За прилавком приказчик, он вываливает перед покупателем груду тканей, шерсть, сукно, шелка английских, немецких, русских «фирм» с поддельными марками, с фальшивыми пломбами. Показывает и отмеряет, а отмеряя, без умолку трещит и под шумок хоть как-нибудь да обманет.
И на этом рынке в большие базарные дни руки не знают отдыха, и здесь у магазинов на возы укладывают товары, завязывают тюки, забивают ящики, приказчики и грузчики снуют туда и обратно, полки пустеют, а в кассе — полно.
Это — добрые деньки для хозяев, получающих крупные наличные деньги, неплохо и приказчикам, которым покупатели оставляют «чаевые», а хозяева выплачивают проценты с каждой покупки; перепадает и посредникам, маклерам, которые привлекли новых покупателей или уговорили старых рекомендовать товары своим знакомым. Все получают свои проценты.
Хозяева, их жены и взрослые дети в такие дни всегда в магазинах. Сколько бы ни было приказчиков, они не могут управиться со всеми, и им на помощь приходят домочадцы. Одни помогают в работе, другие просто наблюдают. Никто не уходит до самого позднего вечера, когда лабазы запирают, на дверь вешают массивный замок с цепью, а железные шторы со скрежетом опускают вниз.
Усталые, но довольные, с карманами, набитыми деньгами, в сопровождении родственников и приказчиков, хозяева направляются домой. Так бывает накануне зимних православных праздников. В другое время года на рынке не так шумно и людно, но рынок всегда остается рынком — здесь всегда торгашество и жадность.
Тот, кто связан с рынком, так поглощен им, что ему не понять человека, стоящего в стороне от этой жизни.
Кантор или служка приходят на рынок только по своим религиозным делам: напомнить кое-кому о поминальной молитве, пригласить на свадьбу или на обрезание. Но они стараются здесь не задерживаться, быстро делают свое дело и убираются восвояси.
Здесь даже нищим и бродягам, несмотря на всю их назойливость, редко удается вымолить милостыню. Стоит им только показаться на пороге лавки, как раздается грубый крик:
— Идите отсюда! Мы не подаем…
Даже местные сумасшедшие избегают рынка, словно понимают, что там ни у кого нет времени и охоты смеяться над ними.
Торговые люди — народ серьезный. Те, что помельче, думают, где бы занять деньжат хоть самую малость, позажиточнее — хлопочут о суммах покрупнее. Солидные коммерсанты имеют дела с кредитными конторами, с крупными ростовщиками. Но и у них мозги сохнут при мысли о предстоящих платежах по векселям. А у мелких — голова пухнет от еженедельных взносов процентщикам. В общем, все заняты, у всех полно забот — и в благополучное время, когда торговля идет сносно, а когда торговля замирает, приходится изворачиваться и всеми способами добывать средства на текущие расходы.
Меньше забот у приказчиков. К чему им думать о завтрашнем дне, если он им не принадлежит? Поэтому они подчас ведут себя легкомысленно, особенно молодые, которые позволяют себе шутить, даже когда полно дел, и уж подавно — когда есть свободное время.