Когда она вошла, Алтер растерялся и даже чуть испугался. Гителе давно не переступала порог его комнаты. Он сразу понял — уж если она сама поднялась к нему, то происходит, наверное, что-то очень серьезное. Гителе, в свою очередь, едва переступив порог и взглянув на Алтера, отметила про себя, что, хоть он сейчас и выглядит немного лучше, она воспринимает его как существо не от мира сего. Но это ей не мешало, даже наоборот, именно такой он сейчас был ей нужен, именно такому можно было рассказать то, что другому человеку, разумному и все понимающему, ни за что не расскажешь.
Считая, что с Алтером можно говорить напрямик, без всяких вступлений и предисловий, она сразу же решительно начала:
— Ты, Алтер, нам близкий, родной человек. Мы столько намучились, пока довели тебя до нынешнего состояния, ты сидишь себе здесь наверху, на всем готовом, ни о чем не знаешь, не ведаешь. Все тебе приносят, подают, как птичке в золотой клетке. Ты мог бы вступиться за нас, помолился бы за нашу семью! Ведь мы там внизу горим, мы гибнем! Ты слышишь, Алтер? Неужели ты ничего не знаешь? Не понимаешь? Эх ты, ребенок, не от мира сего!.. Но ты должен знать, во-первых, что наша Нехамка может, упаси Господь, скоро покинуть нас навсегда, безвременно сойти в могилу. Во-вторых, ты должен знать, что наши дела — ты знаешь, Алтер, что означает слово «дела»? — перебила она себя, не будучи уверена, что ему понятно подлинное значение этого слова. — Так вот, наши дела плачевны, и, возможно, нам скоро придется расстаться со всем нашим добром, с магазинами, с конторой и даже с домом… Ты слышишь, Алтер?
Гителе тихо расплакалась. Она не ждала, что Алтер заведет с ней разговор, который облегчит душу. Гителе плакала, потому что не могла не плакать, она даже не видела того, кто стоял перед ней, словно она была одна в комнате и перед ней были голые стены.
Алтер беспомощно молчал. Он и в самом деле не знал, чем и как утешить ее, к тому же он был робок и совершенно неопытен в таких делах. Бледный, стоял он перед Гителе, не зная, куда девать глаза.
Тихо поплакав, Гителе поднялась со своего стула.
— Как ты поживаешь? Чего недостает? Говори, постараемся прислать, — сказала она и ушла.
Теперь Алтер знал, почему в последнее время все в доме так угрюмы. Ему стало ясно, что общая участь дома скоро, даже очень скоро коснется и его. Когда и как это произойдет, он не знал, но у него появилось нехорошее предчувствие, что его тоже втянут в самую гущу домашних дел и больше не оставят в стороне… И верно, вскоре к нему пришел Мойше.
Этому предшествовал визит в столовую кухарки. С первого взгляда можно было понять, что пришла она не по своим кухонным делам. На ней был субботний платок — роскошь, которую прислуга редко позволяет себе в будний день. Она краешком платка смущенно потирала верхнюю губу, что служило еще одним признаком того, что у нее очень серьезное дело, настолько важное дело, что она даже сомневается, удастся ли ей его выполнить.
Гителе была в столовой одна. Кухарка невнятно заговорила:
— Хозяйка, простите меня… Но я хотела вам сказать… плохо, что наша девица, Гнеся, спит со мной на кухне…
— Что? — не поняла Гителе, у которой голова была занята совсем другим, гораздо более важным. — Что ты хотела?..
— Я хотела сказать, хозяйка, нехорошо, что наша девка спит со мной на кухне, — повторила кухарка более решительно.
— Нехорошо, что она спит на кухне? Где же ей спать? В зале?
— Нет, я так не думала, я только говорю. — И кухарка опять запнулась, не находя подходящих слов.
— Что-то случилось? — спросила Гителе, пытаясь помочь кухарке выбраться на прямую дорогу.
— Случилось, хозяйка… Алтер, ваш Алтер, в последнее время вертится ночами на кухне. Ради меня он, наверное, не будет ходить там… Так что, видно, ради нее…
— Что?! — вскрикнула Гителе, вскочив со стула и окинув кухарку таким взглядом, что у той чуть руки и ноги не отнялись; бедняжка готова была раскаяться, что взялась за такое дело.
По ее виду Гителе поняла, что услышанное сейчас — не выдумка, не предположение, а сущая правда. Скорее всего, кухарка сама видела все то, о чем сейчас говорит. Как ни тяжко было Гителе слушать такое от чужого человека, от прислуги, она все же не перебивала и слушала, опустив голову. Краска залила ее лицо, и она не могла смотреть кухарке в глаза. Нет, это не сплетни, не бабье вранье…
Выслушав все, Гителе поднялась со стула и торопливо, чтобы кухарка не успела заметить ее растерянности и оскорбленной гордости, проговорила:
— Ну хорошо, хорошо… Иди, иди… Постараемся сделать что-нибудь… И помни, — добавила Гителе, — больше ни с кем об этом ни слова! Поняла?
— Конечно, поняла! Я говорю только, что девка не должна спать на кухне, — вдруг повторила кухарка, — можно поставить на ночь койку в столовую или в другую комнату, все равно куда, лишь бы не там…
— Ладно, ладно! — выпроваживала ее Гителе. — Ты иди, иди, мы подумаем…
Гителе не стала медлить и, хотя ей очень не хотелось доставлять мужу новые огорчения, тут же все пересказала Мойше. Новость словно ошпарила его, и так как все, что он в последнее время говорил, не отличалось продуманностью, то и на сей раз он выпалил не слишком вразумительно:
— Надо повидаться со сватом.
— С каким сватом? Для кого? — недоумевая, спросила Гителе.
— Что значит «для кого»? Для Алтера! Для кого же еще, если не для Алтера?!
— А кого он будет ему сватать, этот сват?
— Кого? Видно будет. Посоветуемся, переговорим с Алтером. А пока… — добавил Мойше, вспомнив о том, что кухарка рассказала Гителе, — можно ее койку перенести в столовую, в столовую…
После этого разговора у Мойше появилось сразу несколько мыслей. Во-первых, может быть, эта девушка — суженая Алтера; во-вторых — кто еще, кроме бедной служанки, выйдет за такого, как Алтер? Его болезнь всем известна, никто не может знать, что с ним будет завтра. Кто же польстится на такого, кто рискнет связать с ним свою судьбу? В-третьих, думал Мойше, надо постараться все это проделать поскорее, сосватать и тут же справить свадьбу… Медлить нельзя. Неудачи подстерегают и настигают его со всех сторон, но кто знает, может быть, этим добрым делом, тем, что он женит больного родного брата, он отведет от себя беду, приостановит надвигающееся пламя и заслужит милость Всевышнего. В-четвертых, вспомнил он, Лузи тоже говорил, что необходимо женить Алтера. И в-пятых, сам Алтер говорил ему о том же и при этом выразил свое желание откровенно и ясно, без всякого смущения. Как же он, Мойше, может еще раздумывать, мешкать и не стараться поскорее совершить такое благое дело?
Эти и подобные мысли проносились вихрем в его голове, и из всей этой сумятицы и путаницы ему удалось вытянуть одну только ясную и тонкую ниточку, за которую он тут же ухватился, как за самое разумное, — надо сосватать. И уже в ближайшие дни Мойше начал действовать — первым делом он приказал позвать свата Мешулема…
Мешулем — человек с розовым личиком и седоватой бородкой. Войдя в какой-нибудь дом, он обычно снимает с головы свою поношенную меховую шапчонку с полинявшим зеленоватым бархатным верхом и остается в одной ермолке. Шапку от ермолки не так просто отделить, обе они от долгого ношения очень засалены и как бы приросли одна к другой, но Мешулем уже наловчился, пальцы действуют умело и довольно быстро справляются с задачей. Снимает же он шапку для того, чтобы показать тем, к кому он явился, что чувствует себя как дома и что на такого, как Мешулем, можно смело положиться.
Он сватает главным образом пожилых, пятидесяти-шестидесятилетних, а также слуг, приказчиков, и бедных ремесленников помоложе. В дом Мойше Машбера Мешулему никогда бы и доступа не было. В такие дома, когда требуется, приглашают гораздо более солидных и почтенных сватов, например Нохума-Лейба Пшотера, человека, который знает, как себя держать в приличном обществе, и обладает чувством меры и тактом. Этими своими качествами Нохум-Лейб снискал себе в городе уважение и почет. Мешулем не таков, и его, конечно, никогда не пригласили бы в дом Машбера, да и сам он не осмелился бы прийти в этот дом с предложением, если бы в роли жениха не выступал Алтер.
Вся эта затея была весьма необычной, и поэтому Мешулем вел себя в доме Мойше Машбера совсем не так развязно, как в других домах. Он чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Как он явился, Мойше и Гителе отозвали его в отдельную комнату и сказали, что ему поручается только половина дела — переговорить с родней невесты, а все остальное его не касается, пусть не вмешивается, все сделают без него.
В другое время Алтера женили бы по-иному. Мойше не ухватился бы за первую попавшуюся девушку, служанку, тем более такую, которая служит у него же в доме. В другое время даже такое сватовство было бы обставлено торжественно. Теперь же все делалось второпях, в такой бешеной спешке, что у самого Мойше дух захватывало. Он и сам торопился. Пусть люди судачат, пусть это выглядит несуразно, но главное, чтобы дело поскорее было сделано. Мойше переговорил с Лузи, и тот тоже был за то, чтоб все проделать как можно быстрее. Так что свата Мешулема позвали, когда уже заранее все было решено. Ему поручили поговорить с Гнесей, и он немедленно направился в кухню и приступил к делу.
Каким образом он исполнил это поручение, не суть важно. Наверное, сначала он затеял беседу с кухаркой, с которой ему было нетрудно найти общий язык. Именно такие пожилые женщины составляли его основную клиентуру, и поначалу она даже подумала, что он имеет в виду ей самой предложить жениха. Но после долгих предисловий, намеков и обиняков она наконец поняла, что он имеет в виду не ее, а горничную Гнесю. А услышав, за кого он сватает Гнесю, она всплеснула руками:
— Что вы говорите, реб Мешулем? Не может быть! А в доме уже знают? Вы говорили с хозяевами? Они согласны?
— А как же? — ответил Мешулем. — Разве я пришел бы сюда, если бы за мной не послали? Что же, я это выдумал? Знают ли они? Конечно, знают!