И свершилось неизбежное… Наступил в жизни Мойше Машбера день, какого никому пожелать нельзя.
Он чувствовал, что конец приближается. Лучше бы ему тогда в контору не заглядывать. Но не мог он так поступить: во-первых, что бы он стал делать дома, когда из всех углов глядел на него ужас надвигающегося краха; во-вторых, его присутствие в конторе было необходимо для того, чтобы сдерживать осаждавших ее кредиторов и уверять их, что со временем, если не сегодня, то завтра или позднее, они получат все, что им причитается.
Поэтому Мойше вынужден был показываться в конторе. Но чего ему это стоило! Если бы кто-нибудь видел его тогда — скрюченного, со втянутой в воротник зимнего пальто головой, — он бы принял его за тень, за призрак… Уже на пороге конторы ему приходилось отбиваться от стаи кредиторов, окружавших его и требовавших заверений, которые Мойше Машбер каждый раз давал, сам не веря в них.
Положение было незавидное. Подолгу он в конторе оставаться не мог, и, отделавшись от кредиторов, которых отчасти он обманывал, а отчасти сами они поддавались обману, он тотчас же старался уйти, понурив голову от стыда и напрасных посулов, которые застревали у него в горле.
Но однажды… Мойше Машбер явился туда с опозданием. Он вошел с мороза, застилавшего глаза, брови и ресницы заиндевели… В первые минуты он ничего не видел — не только оттого, что глаза были затуманены, но и потому, что, направляясь сюда, он был так задумчив и рассеян, что все увиденное в конторе показалось ему чуждым, нелепым и не имеющим к нему отношения.
В конторе столпился народ — мужчины, женщины, девушки, все одеты по-зимнему, навьючены так, что каждый занимал гораздо больше места, чем в обыкновенном костюме. Было шумно и тесно, некоторые держались группами, другие стояли по одиночке, и все вместе образовывали толчею, затемняя свет дыханием, принесенным с морозной улицы, и табачным дымом…
Увидев это, Мойше Машбер слегка вздрогнул. Испуганный, он хотел было тут же повернуться и выйти из конторы, но не успел: народ заметил его намерение и тихо, словно сговорившись, расступился, освобождая ему проход или, наоборот, окружая его, чтобы не дать ему уйти. На минуту наступила тишина. Но потом кто-то из толпы взял слово, как если бы его уполномочили, и заговорил сдержанно:
— Пора уже, реб Мойше… Сколько можно тянуть? Ведь мы уже долгие месяцы ждем… Больше мы не можем, больше мы не в силах… Да и взгляните, с кем вы тут дело имеете: не с заимодавцами, которые наживаются на чужой беде и богатеют, а с нищими, которые хранили у вас свои деньги, как в несгораемом шкафу, с лоточниками и стариками, которые копили гроши и берегли их про черный день: служанки несли с трудом заработанное приданое, вдовы — свои последние копейки…
— Последние… — поддержали голоса из толпы.
— Теперь мы должны получить то, что нам причитается!
— Наши деньги!.. — раздались более смелые голоса, принадлежавшие тем, кто называл вещи своими именами и решил подступить к Мойше Машберу с настойчивыми требованиями.
Из толпы высунулся маленький человечишко в поношенном бурнусе без пуговиц, опоясанном веревкой. Это был Котик, чьи щеки для вящего украшения были повязаны красным платком, не то от зубной боли, не то от холода…
— Конечно, пора, реб Мойше, — проскрежетал своим хрипло-писклявым голосочком Котик, якобы заступаясь за всех. — Все сроки прошли… Где же справедливость? Сам Бог не велел больше ждать.
— Да, все сроки прошли! — согласились с Котиком остальные.
От растерянности и оттого, что отвечать было нечего, Мойше Машбер стал двигаться назад, пятиться к порогу, который он только что перешагнул. И в ту же минуту он увидел своего зятя Нохума Ленчера: тот показался в дверях приемной комнаты, видимо желая прийти Мойше Машберу на помощь и освободить его от тех, кто его окружил.
— Почему здесь набилось столько народу? По какому случаю такой шум? — неожиданно громко обратился Нохум к толпе, словно не зная, для чего и зачем Мойше Машбера так тесно окружили. Это неожиданное обращение заставило всех обратить взгляды на Нохума и отвернуться от Мойше Машбера…
Как растерян ни был Мойше Машбер, как плохо ни служила ему в последнее время голова, он все же почувствовал, что настал момент, когда он может незаметно выбраться из конторы и весь гнев, с которым собравшиеся, возможно, готовились напасть на него, отвести от себя и направить на зятя, на Нохума Ленчера.
Так он и поступил… Он вышел быстро, как раз в ту минуту, когда головы собравшихся отвернулись от него. Мойше понимал, что пауза продлится недолго и люди, как только заметят его исчезновение, станут искать его, а может быть, и догонять, пытаясь задержать его, — поэтому он ушел не через парадный, а через черный ход, где, думал он, его следы не так-то легко будут обнаружены.
Торопясь покинуть контору, Мойше Машбер понимал, что дело может кончиться плохо и его зять, оставшийся один на один с раздраженной толпой, может попасть в беду; особенных почестей Нохуму в первые минуты, надо полагать, не окажут, и никто не знает, что может произойти потом. Но будет еще хуже, опять-таки понимал он, если толпа отвернется от Нохума, не усмотрев в нем подлинного виновника своих несчастий, и пустится вслед за ним, за Мойше Машбером, влетит к нему в дом с криками, с оскорблениями, стуча кулаками по столу, разбивая стекла…
Однако другого выхода Мойше не видел. Он ушел быстро, спрятав голову в воротник, в таком волнении и тревоге, что постороннему он мог бы показаться зверем, которого преследуют охотники и у которого пятки горят от погони.
— Что за шум, спрашивает он? — ответил кто-то из толпы зятю Мойше Машбера. — Хотели бы мы посмотреть, как бы вы вели себя, если бы с вами обошлись так, как Мойше Машбер, ваш тесть, уже столько времени обходится с людьми, которые здесь собрались; неужели вы продолжали бы ждать и терпеть, проявляя милосердие к тем, кто вам должен, вот как они? — говорил он, указывая пальцем на собравшихся, и тут все заметили, что человек, к которому они пришли с претензиями и упреками, скрылся, исчез.
— О чем с ним разговаривать? — крикнул другой. — Не ему мы деньги вверяли, не он наши векселя подписывал! Где его тесть? Где Мойше Машбер? Где?
— Нет его! — сказал кто-то.
— Извернулся! — сказал второй.
— Удрал! — воскликнул третий.
И тут уже раздались разные голоса, один другого громче:
— Куда он девался?
— Спрятался?
— Это его не спасет!
— Мы знаем, где он живет.
— Мы и домой дорогу найдем!
— Домой!..
— Мужчины, женщины, чего молчите? Побежим, догоним, он только что удрал, он не успел еще далеко уйти.
— Отказывается платить?
— Хочет ограбить?
— Кого?
— Нас?
— Кровные деньги! — шумела толпа. Не находя никого, на ком можно выместить злобу, люди кричали друг на друга, надрывались и честили Мойше Машбера такими кличками и словами, что и Нохум Ленчер, и все служащие конторы, и посторонние люди, вошедшие с улицы и из соседних лавок, стояли растерянные, словно страшным градом застигнутые.
— Домой! — крикнул кто-то, и толпа тут же поддержала его.
И все сразу хлынули к дверям, принялись толкаться, желая пробраться вперед, как это всегда бывает в разгоряченной толпе, которая кидается на то, от чего долго воздерживалась и к чему ее не допускали.
— Горе мне! — восклицали старики, которых чуть не задушили.
— Наши деньги! — кричали другие.
— Трудовые!
Толпа выплеснулась на улицу. Люди пустились бежать — сначала все вместе, группами, кучками, потом молодые вырвались вперед, а те, что постарше и послабее, отстали, но продолжали бежать, сопели, точно боялись, что опоздают, а ушедшие вперед все расхватают.
Мойше Машбер был уже у себя. Он вошел незадолго до того, как толпа добралась до его дома… Войдя в столовую и никого там не застав, потому что Гителе, как всегда в последнее время, сидела у себя в комнате за книгой, он мысленно обежал все комнаты, прикидывая, где бы спрятаться. И вдруг он увидел Меерку, который шел ему навстречу. Он сказал в большой спешке, не раздумывая:
— Меерка… Зайдем к тебе… И запри дверь.
— Что случилось, дедушка? — спросил Меерка, заметив, что дед перепуган, словно человек, убежавший от разбойников, охваченный страхом и до того растерянный, что готов обратиться за помощью к ребенку. Мойше Машбер взял Меерку за руку, но не для того, чтобы вести мальчика, а, наоборот, для того, чтобы Меерка вел его, чтобы проводил его в свою детскую комнату.
— Запри, — второпях сказал Мойше, когда они оказались в отдаленной детской и Меерка наконец заметил, что у дедушки лицо красное, встревоженное, а глаза беспокойные. — А, Меерка! — оставшись наедине с внуком, произнес как-то невразумительно Мойше Машбер, обращаясь скорее к самому себе, нежели к мальчику, который видел, что у деда дрожали губы, когда он произносил эти слова. — А? — повторил Мойше Машбер.
Тогда Меерка услыхал странный шум, доносившийся из столовой, — вроде гудения множества людей, которые, по-видимому, вошли не слишком смело, но потом почувствовали себя свободнее, но все же решились произнести только сдавленные жалобы, так как на громкие крики смелости еще не хватало.
— Горе мне! — донеслось оттуда. — Такое несчастье!
— Кто мог ожидать?
— Кто мог предвидеть?
— Человек, которому и Бог и люди завидовали…
Однако позднее, когда народу в столовой прибыло, толпа, видно, набралась храбрости и стала привыкать к здешнему воздуху; люди, поддерживая друг друга, выступили со своими требованиями, хотя обстановка была им чужда и сковывала их, стены богатого дома не позволяли развернуться.
— Где он? — послышался вопрос.
— Куда это он запрятался?
— Что ж, он думает, что так легко ему это сойдет с рук?
— Найдут его!
— Из-под земли достанут!
— Не отвертится!
— Мы не уйдем, пока он тут же на месте не уплатит все до копейки!
— Будем здесь дневать и ночевать.
— Разнесем все, что на глаза попадется!