Однако хватит отвлекаться; как ни беден я имуществом и эмоциями, остается еще интеллектуальная составляющая богатства, и образование у меня есть!
Им я обязан своему отцу, который, прежде чем умереть, обучил меня грамоте и наказал внимательно проштудировать книги из составленного им списка. Честно говоря, до конца списка я так и не добрался. Я не большой охотник до чтения, вопреки напрашивающимся догадкам. Неестественные условия жизни отупляют меня, я очень легко устаю и слаб в целом, как физически, так и ментально. Я много сплю, от пятнадцати до двадцати часов в сутки, а в оставшееся время чтение мне дается с трудом. Прогресс мой дополнительно тормозится трудностями при получении книг. Я вынужден полагаться только на удачу и, к примеру, годами ждал шанса заполучить экземпляр Тимея. Но его, как и еще несколько томов, я, скорее всего, не добуду никогда.
Вы наверняка предположите, что мой отец был приверженцем Веданты и направил мой ум к изучению Вед, в частности, Упанишад, ибо представление о мире как о майе, великой иллюзии, могло бы облегчить мои страдания. О нет, подобный результат кардинально расходился бы с его желанием. Должен признаться, мне порою являлась мысль, что иной мир, полускрытый облаками внизу, представляет собой лишь несущественную экстраполяцию, эпифеномен, и что единственно важны во Вселенной авиалайнеры, аэропорты и пассажиры, которые появляются и исчезают при высадке и посадке. Конечно, всерьез я к ней не отнесся. Отец мой стремился не к тому, чтобы затуманить мой разум малоизвестной метафизикой; он хотел, напротив, обострить мое восприятие реальности и дать мне понять, насколько тяжело мое положение. Он верил в науку, порожденную Западом; все рекомендованные им книги принадлежали перу западных авторов, и я придерживаюсь их взглядов на мир, полагая, что мир существует в действительности (в той мере, как может быть он воспринят от зачатия до смерти), что все происходящее происходило на самом деле, что я действительно заточен на борту авиалайнера — единственный человек в истории, которому никогда не позволят сойти на землю.
Чувства, какие питал ко мне отец, не позволили ему, однако, исказить фактов. Его образовательная программа — плод ума, вознесенного к вершинам гениальности, как догадываюсь я, невыносимой эмоциональной болью. Уверен, что он стремился подтолкнуть меня на тропу, по которой мне следовало пройти за счет собственных усилий, обретая истину, вырванную им у мира, но в миру известную немногим, если вообще кому-либо. Я имею в виду тайную природу живучей многоголовой гидры, вездесущей христианской религии.
Сколь многое подразумевается — и маскируется — в словосочетании христианская цивилизация! Цель работы над списком рекомендованных отцом книг — проникнуть к самому ядру ее потаенного смысла и земного бытия.
Список обширен, но значительная часть работ, упомянутых там, носит вводный характер; они должны были облегчить процесс усвоения новых идей и предотвратить их инвагинацию. В центре системы, как в центре гравитации, покоятся две важнейшие работы, вокруг коих обращаются все остальные. Это:
1. Сократические диалоги.
2. Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.
Сравнение их позволяет вычленить объективную историческую перспективу мира.
Несколько слов о том, как они попали ко мне. Книжечку карманного формата — Новый Завет в переводе времен короля Иакова — подарила мне доброжелательная англичанка, направлявшаяся для миссионерского служения в Индию, и это издание у меня уже много лет. Сократические диалоги более объемисты, с их приобретением возникли трудности, и полного собрания я лишен. Однако они являют собою контрапункт ко христианской теме, так что лакуны в данном случае не столь существенны.
Особого комментария заслуживает один том: этот сборник из нескольких диалогов, включая Апологию Сократа, мне передал скорей рассеянно молодой человек лет восемнадцати, неопрятный и вспыльчивый, запомнившийся мне пронзительным взглядом голубых глаз. Книга называется Диалоги Платона о божественном, она очень старая и издана в 1841-м в Лондоне, на Ньюгейт-стрит, 126, Корнишем и компанией. Страницы томика пожелтели и охрупчились, а переплет скреплен скотчем.
Это издание весьма примечательно своим духовным шовинизмом. Длинное предисловие и обильные сноски редактора преследуют цель убедить читателя в превосходстве христианского мира и настроить его на скептический лад при самой мысли о том, что за его тесными границами могло возникнуть нечто достойное внимания. Натянутыми и неубедительными аргументами он тщится подкрепить гипотезу, что Платон своей мудростью обязан Моисею, от коего-де позаимствовал наиболее рациональные и существенные элементы своей доктрины. Отметив, что Сократ мог бы спасти себя на процессе, если бы солгал, но не стал этого делать, комментатор экстатически восклицает: Сколь благороден был этот язычник!
И почему же он так поражен благородством язычника — неужто потому, что у христиан это редкое явление? Такие комментарии меня помимо воли коробят. Ибо от Сократа я научился рациональности, хладнокровию, взвешенности суждений, справедливости — коротко говоря, всем достоинствам здоровой дружелюбной цивилизации. Напротив, экстраординарная история Иисуса привела к возникновению зловещей нецивилизации, покорившей человечество, завоевавшей весь шар земной, продвинувшейся до бесчувственных высот науки, техники и бюрократии — культуры, которая создала самолеты.
Должно быть, приливы истории долго в нерешительности покачивали этих двоих, пытаясь определиться, кого выкинуть на берег. Заметьте, что обоих приговорили к смерти по надуманному обвинению (хотя приговор для Сократа дался судьям проще). История редко допускает случайности в подобных делах. Обратите также внимание на удивительное сходство в заключительных словах биографов — пускай не в содержании, но в настроении, тональности, чувстве, как если бы авторы скручивали две пряди одной веревки.
Платон вложил в уста Федона слова: Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека — мы вправе это сказать — самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого.
Апостол Иоанн завершает свой труд так: Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг.
Но ближе к делу. Я полагаю, что все и каждая частица знания о Христе и его роли в мире суть ложь. Нам рассказывают, что он явился в мир как моральная сила, продвигающая его спасение, что все, кто бы ни обратился к нему, будут прощены. Что если мир откроется Христу всем сердцем, человечество претерпит трансформацию. Если же ныне мы находим двери закрытыми и некоторых из нас — изгнанными с пиршества, так это потому, что Христос еще не коснулся сердец всех людей. На это я смею заметить, что, если придерживаться христианской доктрины, уткнешься в обращенное зеркальное отражение этой религии — в мир, каким мы его знаем. Сравните. Иные учения сулят свободу с открытым финалом, но, на контрасте с усмешкой Будды или бессистемными шутками дзенских наставников, история Христа являет сплошную погоню, череду смыкающихся ловушек: Тайная Вечеря, предательство в Гефсимании, распятие на кресте, сошествие во ад. Разве не дается этим точное описание современного мира, смыкающегося вокруг личности концентрическими слоями?
Там, где другие призывают к отстраненности, мудрости, справедливости и дружбе, Христос взывал не к абстрактным качествам, но к решительным действиям, и этим спровоцировал неспокойное бурление нынешнего мира, столь изобретательного во множестве параллелей, слишком многочисленных, чтобы отмахнуться от них. Отказ в поданной властям петиции отчаявшегося? Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты. Это Мк. 14:36. Умывание рук, освобождение явно виновного с тем, чтобы можно было наказать невинного? Смерть Ему! а отпусти нам Вараеву. Это Лк. 23:18.
Разве не воплотилось на деле обещание, что всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет?
И разве не явлено в моем обличье семя, которое, хотя и не падало на места каменистые, но земли вообще не достигло?
Человечество впитало послание Иисуса, поглотило его полностью и безошибочно, история страстей стала частью дел мирских и преобразилась в глобальные факты, как разрастается семя горчицы в устрашающие заросли. Христос, одинокий среди веселых улыбчивых рационалистов, никогда не улыбался, лишь стонал и рыдал. Быть может, потому, что видел последствия своей миссии; так плакала моя мать, осознавая, на что обрекла своими деяниями меня, вечного воздушного странника.
Когда эти аналогии прослежены, истоки современной мировой культуры становятся ясны, как день. Лишь одно обстоятельство остается предметом дискуссии: откуда происходил Христос? Возможно, он и вправду был воплощением Творца, посланным покарать человечество. Придерживаясь христианской космологии, я считаю более разумным причислить его к агентам Сатаны; исказив и совратив душу людскую, он навеки уничтожил сократическую цивилизацию, которая в противном случае могла бы расцвести в Западной Европе.
Этих лаконичных комментариев, в принципе, достаточно для иллюстрации моего тезиса, а я слишком устал, чтобы излагать свою мысль подробнее. Не ведаю, как воспримет мир мое интеллектуальное приношение; быть может, оно безграмотно, наивно, безынтересно и примитивно в сравнении с лучше разработанными мировыми учениями. Я, однако, испытываю внутреннюю убежденность в истинности этого откровения. Вдобавок моя роль в мировой драме, как ни малозначительна, роднит меня с Иисусом в том отношении, что я также распят на кресте, летающем кресте, который без устали снует туда-сюда по шару земному.
Отупение, затянувшее моих родителей, вскоре настигнет и меня. Мне недолго осталось. Большую часть времени, когда не сплю, я смотрю в фюзеляжный иллюминатор. По ночам неразрушимое стекло становится зеркалом, отражает мое утомленное лицо. Если объективно, это красивое лицо. Сильный нос, полные губы, глаза проницательные, но отстраненные. Волосы, аккуратно зачесанные назад, рано начали седеть. Лицо это выглядит лет на тридцать старше действительного возраста, и спокойствие, написанное на нем, носит принужденный, отрешенный характер. О приближающейся кончине я размышляю с искренним облегчением, а последнюю волю свою оформлю теперь официально: всем, кому могут они пригодиться, завещаю я унаследованные от моего отца два билета второго класса из Найроби в Лондон — в одну сторону, по-прежнему действительные. Эпитафией себе я выбираю еще одну цитату из новозаветных пророчеств, и она даже рельефнее демонстрирует неопровержимую применимость евангелий к нашей эпохе: