— С одного берега не разглядеть другого.
— Ты уверен?
— Я сам ее видел.
— Это невозможно! — заявил Луис. — На свете не существует подобных рек. Даже в Азии.
Купригери окинул его взглядом с головы до ног, в его странных глазах сверкнул гнев.
— Я сам ее видел! — повторил он. — Год до нее добирался, а по ширине эта река больше, чем отсюда до моего дома.
— Поклянись, что говоришь правду, — вмешался молчаливый капитан.
— Это меняет все нынешние представления о мире, — заметила Ингрид Грасс и снова повернулась к туземцу. — Представь себя на месте Сьенфуэгоса, и что мотилоны тебя не убили. Куда бы ты направился?
Не колеблясь ни секунды, тот ткнул пальцем в свою деревню.
— Да, конечно! — нетерпеливо оборвала его немка. — Ты бы вернулся домой. Но представь, что ты не можешь вернуться. Куда бы ты пошел?
Лучшим подтверждением ума и серьезности Якаре явилось то, что он не спешил с ответом, а долго в задумчивости сидел на корточках перед примитивным чертежом. Глядя на него со стороны, нетрудно было понять, что он напряженно думает, взвешивая все «за» и «против» в столь непростом вопросе.
Наконец, он провел черту, идущую от Большого Белого на запад.
— На запад?
— Да.
— Почему на запад?
— Я поступил бы так.
— Почему?
— На востоке горы и враждебные племена. На юге — горы и густая сельва. Проще всего двигаться на запад.
— Это известно тебе, но не Сьенфуэгосу.
— Ты спросила, как бы поступил я, а не Сьенфуэгос.
Ответ был, разумеется, весьма убедителен, а потому немка велела Бонифасио Кабрере накормить туземца и устроить его на ночлег, чтобы у него была возможность еще подумать, куда бы мог направиться Сьенфуэгос.
Эту ночь они провели на борту; никто из них так и не смог уснуть, и даже кок, казалось, был потрясен тем, что им удалось узнать об этой зловещей «Твердой Земле», к которой они причалили. Весь «штаб» собрался в кормовой каюте вокруг большого стола, на котором капитан Соленый разложил грубо нарисованную карту — уменьшенную копию той, что до сих пор красовалась на палубе.
Возник долгий спор, в котором каждый изложил свою точку зрения, поскольку донья Мариана, командующая на корабле всем, что не касалось навигации, решила на сей раз выслушать остальных, понимая, что ее решение в конечном счете зависит от того, существует ли хоть малейшая возможность найти любимого, ради которого она пошла на такой риск.
Бонифасио Кабрера сравнил новые сведения с тем, что он раньше слышал от провидца Бонао.
— В общих чертах его слова вполне подтверждаются выводами Якаре, — решительно заявил он. — Сьенфуэгос жив, и сейчас он далеко за морем, за высокими горами, к западу от этого озера. Это подтвердит и капитан.
— Возможно, это просто совпадение.
— У нас есть вариант получше?
— Идти пешком к Большому Белому.
— По территории мотилонов? — спросил Луис де Торрес. — Мне это кажется безумием, раз мы располагаем превосходной командой, но не солдатами, привыкшими драться с дикарями.
— Капитан?
— Согласен.
— На море у нас все преимущества, — настаивал Луис. — А на суше — ни одного.
— Но Сьенфуэгос — на суше.
— Возможно, ему удалось вернуться на побережье.
— Как?
— Уж как-нибудь сообразил.
Этот ответ прозвучал несколько неожиданно, но с другой стороны, в данных обстоятельствах он был единственно верным, поскольку не вызывало сомнений, что надежда найти человека на столь огромном, непознанном и враждебном континенте весьма невелика.
Корабль представлял собой крошечный кусочек Европы у берегов неизведанной земли, и если на борту они все же чувствовали себя в безопасности, то на суше, без защиты маленьких корабельных пушек, от которых, впрочем, было больше шума, чем толку, они оказались бы всего лишь жалкой горсткой авантюристов.
На следующий день донья Мариана приняла решение, и едва Якаре, спокойно проспавший всю ночь, открыл глаза, она провела его в трюм и показала бесчисленное множество хранившихся там безделушек.
— Можешь выбрать что хочешь, если поплывешь вместе с нами на поиски Сьенфуэгоса.
Якаре скосил глаза еще больше, протянул руку и схватил цветастые бусы.
— Всё, что хочу? — недоверчиво переспросил он.
— Всё, что сможешь унести.
Для простодушного купригери это было, без сомнения, величайшее сокровище, непреодолимое искушение для человека явно честолюбивого и бесспорно храброго.
— Я плыву с вами, — ответил он.
7
Земля содрогнулась.
Она глухо рычала, как если бы и в самом деле в ее недрах Мусо и Акар вели ожесточенный бой, оглушительный рев доносился из адских глубин, сея на своем пути разрушение и гибель.
Реки вышли из берегов, вековые деревья валились, словно карточные домики, рушились дома, погребая под собой жителей, и огромные провалы, возникая на пути бегущих, поглощали их, словно пасти громадных чудовищ.
Менее чем за двадцать секунд уютный, опрятный и налаженный мир пакабуев превратился в хаос, и народ, который на протяжении двадцати лет был уверен, что находится под покровительством богов, пославшим им самое исключительное существо на планете, теперь перед лицом великого бедствия был повергнут в отчаяние и неверие.
Но почему?
Что могло так прогневать благожелательных богов, что они превратились в наводящих ужас демонов?
Какой непростительный грех совершили пакабуи, что разом утратили расположение Мусо, в жилах которого течет зеленая кровь, рождающая бесценные изумруды?
Куда девалось могущество Кимари-Аяпель?
Почему они оказались бессильны противостоять кровожадному Акару?
Очевидно, обе сестры тоже задавались этим вопросом.
Теперь они сидели на стволе поваленной пальмы, глядя на развалины своей прекрасной хижины, и в их глазах читалось страшное замешательство. До сих пор они утешали себя мыслью, что их врожденное уродство объясняется особой милостью богов — и вот теперь боги от них отвернулись.
И выразили свое отречение более чем однозначно, словно пройдясь по всей стране невидимой рукой огромного разъяренного циклопа.
Кимари плакала. Аяпель выглядела совершенно потерянной.
Сьенфуэгос, раненный в руку обломком дерева, прошедшим насквозь, словно стрела, выпущенная из гигантского лука, смывал в реке кровь, косясь на удивительных созданий, от которых теперь, казалось, остались одни лишь тени.
Он грустил — не только потому, что сестры внезапно лишились всего имущества, но прежде всего потому, что землетрясение лишило их уверенности в собственном могуществе, а ведь они выросли с убеждением в своей силе.
Теперь же, покинутые богами, из исключительных, почти божественных созданий они превратились в обычных уродцев, сросшееся двухголовое существо с четырьмя ногами, а из защитниц и покровительниц своего племени в один миг стали изгоями.
Хотя, наверное, в том не было его вины.
Сьенфуэгос так привык к тому, что несчастья преследуют его по пятам, попутно обрушиваясь на тех, кого он любит, что и сейчас, вопреки желанию, не мог отделаться от мысли, что ему никогда не избавиться от своего проклятия, которое теперь свалилось на него с новой силой, заодно разрушив безмятежное существование пакабуев.
— Когда же наконец это кончится? — взмолился он, перевязывая руку клочком ткани, найденным в развалинах. — До каких пор меня будут преследовать все эти несчастья?
Он отшвырнул прочь один из огромных изумрудов, что рассыпались под ногами, и постарался сообразить, можно ли как-нибудь починить разрушенную хижину.
Но увы, едва ли это было возможно.
Центральная опора метровой толщины, вытесанная из черного дерева, переломилась, словно утлая тростинка; крыша обвалилась, разрушив стены, после чего сверху еще и упала высокая пальма, окончательно превратив в щепки все, что уцелело.
Просто чудо, что они сами остались живы.
Вода в реке до сих пор ходила ходуном, накатываясь огромными волнами на острова, а русло, обычно чистое и тихое, теперь было запружено стволами поваленных деревьев, вырванными с корнем кустами и раздутыми трупами утонувших животных, медленно уносимыми вниз по течению.
— Мусо нас возненавидел!
Он снова взглянул на беспрерывно рыдающую Кимари.
— Глупости! — ответил Сьенфуэгос, приблизившись. — К богам это не имеет отношения. Просто землетрясение.
— Земля трясется, когда гневаются боги.
— Пусть бы и так, — согласился он, чувствуя, что не в силах вступать в бессмысленный спор. — К вам это все равно не имеет отношения.
— Как раз имеет, — не пошевелившись заявила Аяпель. — Но что плохого мы сделали?
— Дотронулись до него.
Канарец боялся этого ответа, и потому его не удивило, что Кимари говорит так уверенно.
— Это не имеет значения, — заявил он. — Вы не понимали, что делаете.
— Не понимали. Не понимали, и это не имело значения. Но через некоторое время мы поняли, и это стало иметь значение.
— Но этого больше не повторится.
— Да. Не повторится.
— Тогда в чем же дело?
— Я хочу, чтобы повторилось.
— Да ладно тебе, Кимари! — отмахнулся канарец. — Или ты в самом деле так плохо думаешь о своих богах, что считаешь, будто они способны устроить столь страшное бедствие из-за такого пустяка?
— Наш проступок намного серьезнее, чем если бы это сделал кто-то другой, — ответила она. — Мы — избранницы Мусо. Мы храним его кровь.
— Кровь? Чепуха! Это же просто зеленые камни. Красивые, не спорю, но всего лишь камни.
— Замолчи! — вмешалась Аяпель. — А не то он еще больше разозлится.
— Еще больше? — изумился Сьенфуэгос. — Скорее я рожу ребенка!
— Для тебя что, нет ничего святого?
— Для меня многое свято, — неохотно ответил он. — И в первую очередь — ты, и я не позволю тебе казниться за то, что на самом деле всего лишь явление природы, — он нервно ходил взад-вперед, словно медведь по клетке. — Да, произошло землетрясение, согласен! Мы до смерти перепугались и подумали невесть что! Тоже согласен! Но это еще не причина, чтобы винить себя во всех смертных грехах.