Трое моряков и три шлюхи решили последовать примеру Сораиды и Хуана де Боласа и создать новые семьи, поселившись неподалеку от их хижины, а две оставшиеся потаскушки должны были в ближайшее время вернуться в Санто-Доминго, торжественно поклявшись никому не рассказывать, где и с кем они так долго «отдыхали», поскольку чем меньше будет об этом знать бывший муж их благодетельницы-немки, тем лучше.
С того дня, как она узнала о том, что Леон де Луна снова оказался по эту сторону океана, да к тому же, по всей видимости, превратился во влиятельного человека в свите недавно назначенного губернатора, донья Мариана пришла к выводу, что ее пребывание в Индиях подошло к концу — пускай Колумбы и назначили цену за ее голову, но гораздо хуже быть преследуемой человеком, от которого не стоит ждать пощады.
— Как жаль покидать эту землю, — призналась она дону Луису во время одной из прогулок по золотым пляжам Ямайки. — А еще печальнее увозить отсюда Гаитике. Но что делать: у меня здесь слишком много врагов, хотя я вовсе не хотела ни с кем ссориться.
— А как же Сьенфуэгос?
— Мне следует о нем забыть... — улыбнулась она. — Вы знаете, как его имя произносится по-немецки?
Бывший королевский толмач слегка задумался.
— Думаю, Хундертфёйер, — ответил он.
— Сложновато, вам не кажется? Всю жизнь грезить о человеке по имени Хундертфёйер — совершенно непрактично. Мне стоит найти Ганса.
— Или Луиса... — осмелился предложить он. — Хотя я говорил не об этом, а лишь о том, что произойдет, если мы его найдем. Вы представляете его в Баварии?
— Козопаса Хундертфёйера? Нет, не представляю. Я не могу представить его ни в Баварии, ни в каком-либо другом месте, кроме гор Гомеры. Но если произойдет невероятное, и мы его найдем, то лишь он будет решать, где хочет жить, — она сделала многозначительную паузу. — И с кем.
— С кем?
— Я вас умоляю! — воскликнула она. — Или вы думаете, что, если я была верна ему на протяжении стольких лет, это дает мне право превращать его в своего раба на всю оставшуюся жизнь? Вы считаете, что можно силой заставить любить? — Она решительно покачала головой. — Быть может, он полюбил другую. В таком случае, я сделаю все, чтобы тоже его разлюбить. Я в ответе лишь за свои чувства, а никак не за его.
— Он будет просто глупцом, если не поцелует следы ваших ног.
— Он всегда был немножко сумасшедшим. И потом, он же дикарь!
— Кстати, это еще одно обстоятельство, которое меня весьма тревожит, — серьезно заметил дон Луис. — Кем может стать человек, проживший столько лет среди дикарей? Если хочешь выжить среди зверей, придется и самому превратиться в зверя.
— Главное, чтобы он смог выжить, а зверем он никогда не станет, — подчеркнула немка. — Нежность нельзя утратить даже в сельве, — она окинула его долгим взглядом. — Он всегда был нежным, а я знаю множество настоящих зверей, что родились и выросли во дворцах.
Хотя донья Мариана и не хотела этого признавать перед лицом своего друга, ее весьма тревожило, в какой степени на нежного юношу, с которым она познакомилась в идиллических лесах Гомеры, повлияли ужасные превратности его судьбы. Она долгие часы воображала, каким стал этот незнакомый Сьенфуэгос, скитающийся в обществе негритянки по далеким землям.
Она погрузилась в глубокую депрессию, желая вновь обрести давнюю мечту, ради которой готова была тысячу раз без раздумий выбросить за борт чудесную жизнь, лишь бы превратить грезы в реальность.
Красивая, умная и образованная Ингрид Грасс имела возможность выбирать из тысяч мужчин, и ее избранником стал богатый и видный испанский кабальеро, который обожал ее и сделал королевой далекого острова с мягким климатом и экзотическими пейзажами. Всё было в ее руках, всё принадлежало ей, кроме одного — того, чем не владеет ни один человек: собственных чувств.
Можно владеть страной, империей и даже Вселенной, можно обладать всеми земными богатствами, а в будущем, возможно, кто-то завладеет и звездами, но над собственным внутренним миром никто не властен.
Любить знатного и влиятельного капитана Леона де Луну было бы благоразумно и легко.
Любить нищего и неграмотного козопаса — страшной глупостью.
Но как прикажешь сердцу, которому чуть больше двадцати лет, кого следует любить, а кого нет?
— Сьенфуэгосу сейчас тоже должно быть чуть больше двадцати... — пробормотала она, словно говорила сама с собой. — Не знаю, в кого его превратила жизнь, может, в дикаря, но я бы всё отдала, чтобы только узнать — помнит ли он мои глаза, мое лицо, мою кожу и запах... Или хотя бы мое имя.
Имя.
Всего лишь имя.
Сьенфуэгос вспоминал его каждый вечер, хотя часто и оно ускользало из памяти, словно не хотело его больше беспокоить, поскольку всё остальное — глаза, лицо, кожа, голос, запах... всё исчезло на долгом пути, словно превратилось в висящие на ветвях деревьев клочки полупрозрачного платья.
Любовь уступила место ностальгии, а ностальгия — пустоте, потому что если Ингрид всегда сохраняла надежду на воссоединение, то канарец потерял веру в возвращение домой, на родину, на родной остров и к женщине, которую так любил.
Сидя рядом с девочкой-индианкой на вершине высокого утеса в сердце неизвестного континента, глядя как вырастает на горизонте далекий корабль по мере приближения к берегу, он ощущал больше страха, чем когда-либо.
— Кто они? — снова и снова беспокойно повторял он. — Это они оставили то странное послание? А если так, то почему? Это верные Колумбу кастильцы, беглецы от правосудия, как тот карлик со своими товарищами, или португальцы, готовые повесить меня на рее, как тот вшивый капитан Ботейро?
— А ты почему не оставляешь знаков? — наконец удивленно поинтересовалась малышка Арайя. — Почему мы прячемся?
— Потому что всегда лучше найти, чем быть найденным, — поразил ее ответ. — Пусть они приблизятся.
— Думаешь, они нарисуют еще один корабль?
— Не знаю.
— Тебе страшно?
— Да.
— А я бы не стала бояться своего народа.
— А если они не из моего народа? Если это враги, как кечуа?
В огромных выразительных глазах Арайи мелькнула тень, девочка с силой сжала ему руку.
— Тогда что же нам делать?
— Ждать.
Ближе в полудню ветер стих, начался отлив, паруса корабля обвисли и стали бесполезными, а флаги и вымпелы болтались безжизненными лоскутами ткани, не показывая свои цвета.
Меньше чем в лиге от берега, почти у входа в широкую бухту, корабль походил на мертвый остров, с которого жестокое солнце стерло все следы человеческого существования, и лишь в гнезде на мачте дремал впередсмотрящий, явно убежденный, что никакая опасность им не грозит.
— Кто они такие, и что им здесь надо?
Весь долгий день канарец боролся с желанием выйти из убежища и окликнуть тех, кто его ищет, но чутье, до сих пор сохранившее ему жизнь, восставало против.
Корабль притягивал его как магнит и в то же время отталкивал.
Девочка наблюдала за Сьенфуэгосом.
Снова поднялся ветер — всего лишь легкий западный бриз, ласкающий тени за их спинами, а потом опустились сумерки, и корабль бросил якорь в полумиле от берега.
На борту зажегся свет и послышался шум голосов.
Арайя и Сьенфуэгос спустились к берегу, почти к тому самому месту, где уже едва можно было различить рисунок корабля на скале. Там, невидимые, они следили за передвижениями людей на палубе.
— Что будешь делать? — спросила девочка.
— Когда все уснут, заберусь на корабль.
— И чего ты этим добьешься? — несмотря на возраст, Арайя показала обескураживающую логику. — Если все будут спать, то никто тебе и не скажет, друзья они или враги.
— Может, кого-нибудь и разбужу.
У Сьенфуэгоса явно не было четкого плана, он действовал скорее под влиянием порыва, чем целенаправленно.
— А если увиденное мне не понравится, то попытаюсь раздобыть там шпагу, нож и кастрюлю.
— Вот ведь глупость!
— Почему это глупость?
— Ведь это нелепо — мы прождали несколько месяцев, а когда они появились, то тебе пришло в голову только украсть шпагу, нож и кастрюлю.
— Послушай, ты, умница! — раздраженно бросил канарец. — В первый раз, когда я много лет назад столкнулся с людьми моей расы, они чуть меня не пристрелили. Я был ранен и почти месяц лежал при смерти. Во второй раз меня едва не вздернули, я лишь чудом избежал виселицы. Но в третий раз я просто так не дамся им в руки. При малейших признаках опасности я уйду в сельву, потому что знаю, как противостоять аллигаторам, ягуарам, змеям, скорпионам, диким мотилонам или «зеленым теням», но до сих пор даже не представляю, как вести себя с «цивилизованными» людьми, — он печально цокнул языком. — Они всегда так непредсказуемы!
Больше они не проронили ни слова. Вскоре малышка уснула, притулившись среди скал, а Сьенфуэгос еще долго караулил, пока окончательно не убедился, что на корабле все стихло. Тогда он вошел в воду и медленно и бесшумно поплыл в сторону корабельных огней.
Менее чем в пятидесяти метрах от корабля он остановился.
На палубе догорали три свечи, так что можно было различить силуэт часового, тихо дремавшего у кубрика. Сьенфуэгос застыл, пока не убедился, что больше поблизости никого нет, и только после этого осмелился двинуться дальше и схватиться за толстый якорный канат.
Он передохнул, прислушиваясь, и наконец взобрался наверх с той медлительностью, которой научился у крохотного и проворного Хамелеона — он поднимался сантиметр за сантиметром, перехватывая канат то одной рукой, то другой, пока не добрался до сети у бушприта.
Потом уже всё оказалось просто.
Он бесшумно проскользнул к кубрику, почти не поднимая головы от палубы, и вскоре едкий запах корабля всколыхнул тяжелый груз воспоминаний.
Кто-то громко храпел.
Между мачтами и вантами правого борта качалось с полдюжины гамаков, их обитатели спали на свежем воздухе, спасаясь от духоты кубрика.
Кто они?
Он в очередной раз задал себе этот вопрос, словно мог в этих потемках на незнакомом корабле отличить кастильского моряка от португальского, друга от врага, да даже черного от белого. Его охватило сильнейшее желание вернуться и вечно скитаться по неизведанным землям.