— Но почему? — пробормотал он наконец, глядя непонимающими глазами на Бонифасио Кабреру, принесшего эту печальную весть. — Чем Ингрид помешала Инквизиции?
— Сдается мне, что это Турок, сиречь Бальтасар Горроте, помощник капитана де Луны, обвинил ее в сношениях с дьяволом, который якобы помог ей поджечь озеро Маракайбо.
— Но ведь это я поджег озеро! — возразил канарец. — И мне совсем не нужно было для этого вступать в сношения с дьяволом. Все дело в мене. Я пойду туда и признаюсь во всем, тогда ее освободят.
Присевший рядом хромой Бонифасио безнадежно покачал головой.
— Боюсь, что все не так просто, — убежденно ответил он. — Как ты сможешь объяснить святым отцам, что в Маракайбо есть какая-то черная вода, которая может загореться без всякой причины? Этим ты добьешься только одного — тебя тоже будут пытать, чтобы заставить признаться в сношениях с дьяволом.
— Ингрид пытали?
— Я не знаю.
— Я убью того, кто посмеет поднять на нее руку!
— Кого именно? — усмехнулся тот? Всех инквизиторов и палачей на острове? Да тебе за всю жизнь их не переловить!
Сьенфуэгос закрыл глаза и вновь замолчал, пытаясь привести в порядок мысли, а сердце его сжала нестерпимая боль.
— А что думает по этому поводу дон Луис де Торрес? — спросил он наконец.
— Услышав эту новость, он бросился на корабль и уплыл прочь вместе с капитаном Соленым и большей частью команды. Они пришли в ужас при виде горящей воды. А Инквизиция еще и пригрозила казнить каждого десятого.
— Вот сукины дети!
— Не стоит их винить. Я и сам был в ужасе.
— Я говорю не о них. Самое лучшее, что они могли сделать — это сбежать. Как думаешь, они вернутся? — спросил Сьенфуэгос, глядя ему в глаза и боясь услышать ответ.
— Не знаю, но думаю, что сейчас они уже на пути к Лиссабону. Просто погибнуть за кого-то — это одно, — вздохнул он. — А вот погибнуть на костре — совсем другое.
— Ведь именно это собираются сделать с Ингрид?
Вопрос был настолько сложным и при том очевидным, что хромой Бонифасио Кабрера лишь молча отвернулся и стал смотреть, как бежит вода в крошечном ручейке, на берегу которого они сидели; наконец он пожал плечами и честно признался:
— Я не так много знаю об Инквизиции. На Гомере мы называли ее «Трещотка», и ее не следовало бояться, разве что богохульникам. Здесь, в Санто-Доминго, я впервые с ней столкнулся, но если они используют те же методы, то сохрани нас Боже!
— Где ее держат?
— В крепости.
— Сколько там охраны?
— Никак не меньше пятидесяти человек.
Бонифасио схватил Сьенфуэгоса за плечо.
— Даже не мечтай о том, чтобы вытащить ее оттуда, — предупредил он. — Не может быть и речи, чтобы вытащить ее оттуда силой.
— И что же ты предлагаешь? К кому мы можем обратиться за помощью?
— Даже не знаю, кто мог бы нам помочь, — признался хромой. — Все кругом трепещут при одном лишь упоминании Инквизиции. Единственный, кто согласился помочь, спрятав Арайю и Гаитике — это Сиксто Вискайно, корабел, построивший «Чудо».
— А ты что будешь делать?
— Ты делай, что хочешь, но я не позволю им мучить Ингрид, — пылко воскликнул хромой. — Она вытащила меня с Гомеры, научила всему, что я знаю, всегда заботилась обо мне, как о родном брате. Я отдам за нее жизнь, если понадобится.
— Если кто и должен пожертвовать жизнью ради Ингрид — так это я, поскольку в том, что случилось — прежде всего моя вина, — тяжело вздохнул канарец, похоже, он принял решение. — Ну что ж! Думаю, пришло время показать этим фанатикам, что нельзя жить среди людей, запугивая их без причины.
Хромой удивленно посмотрел на друга, слегка растерявшись от его решительного тона, и недоверчиво спросил:
— Неужели ты не боишься? Не забывай, ведь речь об Инквизиции, которая сожгла на кострах тысячи людей, куда более важных, влиятельных и могущественных, чем мы с тобой.
— Меня страшит лишь то, что они могут причинить зло Ингрид, но я не думаю, что четверо святош намного опаснее, чем мотилоны, кайманы или «зеленые тени»...
— Ты не в сельве, — напомнил хромой.
Сьенфуэгос обвел рукой окрестности.
— Я в сельве, — ответил он. — Сельва подступает к воротам города, к самым стенам крепости. И здесь, в сельве, я непобедим, можешь мне поверить, — заверил он, немного помолчав.
— Но ведь ты собираешься бороться с ними там, а не здесь.
— Я знаю, — без обиняков признал канарец. — Но ведь меня там почти никто не знает, и это мое большое преимущество, — мозг Сьенфуэгоса вновь заработал, а когда это случалось, остановить его было невозможно. — Нет слов, Инквизиция ужасна, но и у нее тоже есть слабое место.
— И что же это? — поинтересовался хромой.
— Тот самый ужас, в который она повергает всех вокруг. Она настолько могущественна и настолько уверена в собственной безопасности, что даже представить себе не может, что кто-то способен бросить ей вызов, — Сьенфуэгос цокнул языком и покачал головой. — Вот это и есть ее слабое место.
— Ты считаешь, что способен в одиночку противостоять священникам и солдатам? — спросил Бонифасио Кабрера.
Сьенфуэгос молча кивнул.
— И как ты это сделаешь?
— Пока не знаю, но скоро придумаю.
— Ох, мне бы твою веру в собственные силы!
— Без этой веры я не смог бы выжить на чужом континенте. И я знаю, что вновь потерять Ингрид для меня хуже, чем лишиться жизни.
— Я так рад, что после стольких лет поисков мы все же нашли тебя, — Бонифасио протянул ему руку, и Сьенфуэгос крепко ее пожал. — Сам не знаю, что мы будем делать, но либо мы вытащим ее из крепости, либо с нас сдерут шкуру. В любом случае, два канарца — всегда лучше, чем один.
— Тогда вперед?
— Вперед, — поддержал Бонифасио, насмешливо покосившись на свою хромую ногу. — Насколько мне позволит вот это.
С наступлением темноты они наконец увидели с западных холмов первые здания столицы, разбросанные у устья реки. Среди строений выделялся темный силуэт высокой крепости, царившей над портом неподалеку от того места, где адмирал Колумб приказал построить свой черный Алькасар [2].
Густые леса и высокие пальмовые рощи простирались почти до самой кромки моря, лишь много лет спустя буйная растительность, покрывавшая почти всю «Страну гор», уступила место обширным плантациям кофе и сахарного тростника, так что Сьенфуэгос был совершенно прав, уверяя, что в Санто-Доминго он чувствует себя в такой же безопасности, как и в сельве, ведь в городе было немало домов, чьи фасады выходили на просторную площадь, а сразу за ними поднимался густой подлесок, переплетенный бесчисленными лианами.
Столица Эспаньолы, где в скором времени будут построены первый в Новом Свете кафедральный собор и первый университет, в середине марта 1502 года была не более чем крошечной каплей в безбрежном океане лесов, грозивших поглотить ее, как это случилось с заброшенной Изабеллой, от чьих величественных строений за несколько лет не осталось даже воспоминаний.
Два канарца остановились у подножия огромного ствола высокой сейбы, служившей своего рода пограничным столбом между прошлым и будущим острова; до них долетали голоса пьяниц, буянивших в портовых тавернах, и даже чей-то храп из ближайшей хижины. По большей части постройки в новой столице были не более чем хижинами из глины и соломы, хотя в городе имелось с десяток каменных домов и две церкви с толстыми стенами, крытые красной черепицей, какие порой можно встретить в деревнях на юге Испании.
— Никуда не уходи, — произнес Сьенфуэгос, сжимая руку друга. — Сама природа стремится воссоединить нас с Ингрид.
— Я мало чем смогу тебе помочь, если буду прятаться в кустах, — возразил Бонифасио.
— А если тебя схватят, ты и вовсе ничего не сможешь сделать.
— Но что ты сделаешь один? — спросил хромой.
— То же, что и всегда, — заявил Сьенфуэгос. — Буду смотреть, слушать, а в нужный момент — действовать. Так что, если ты доверяешь Сиксто Вискайно, оставайся в его доме и позаботься о детях. Об остальном позабочусь я.
Они сердечно обнялись, и когда уже были готовы расстаться, хромой сказал:
— Имей в виду: если наткнешься на капитана де Луну — считай, что ты уже мертв. Он тебя сразу узнает по твоей рыжей гриве, хотя и не видел столько лет.
— Я помню об этом. Прощай и удачи тебе!
Через минуту Сьенфуэгос исчез из виду, затерявшись в пустынных переулках спящего города; за исключением гуляк-полуночников, завсегдатаев таверн и борделей, большинство горожан предпочитали ложиться рано, а вставать на рассвете, чтобы успеть переделать самую тяжелую работу до того, как на землю падет невыносимый полуденный зной.
Климат Эспаньолы — жаркий, влажный, душный — оказался тяжелым для кастильцев, привыкших к зимнему холоду плоскогорий Пиренейского полуострова и летней иссушающей жаре; поэтому волей-неволей им пришлось отказаться от своей любимой привычки вести долгие беседы до поздней ночи за стаканчиком вина. Так что теперь во всем городе горели лишь два жалких фонаря на площади Оружия, да кое-где сочился тусклый свет из открытых окошек самого большого публичного дома. На улицах не было ни души; лишь парочка бродячих собак шаталась возле мусорных куч, обнюхивая груды гниющих отбросов.
Вскоре, однако, канарец обнаружил, что возле дома Ингрид дремлет часовой, привалившись спиной к двери, и пришлось сделать изрядный крюк. Затем он проворно перебрался через изгородь в сад и долгое время неподвижно стоял возле пышно цветущего огненного дерева, под которым Ингрид любила читать по вечерам.
Сьенфуэгос прикоснулся к спинке высокого плетеного кресла-качалки, прошептав ее имя, словно она могла ответить. Он гнал прочь мысли о том, что Ингрид могли причинить боль, предпочитая убеждать себя, что она в безопасности. Он долго стоял, обдумывая планы ее спасения; сама мысль о том, что чьи-то недобрые руки могут к ней прикоснуться, сводила его с ума, побуждая ум работать с удвоенной скоростью и разрабатывать хитроумные планы.
Затем он пробрался в дом через окно спальни Гаитике и бесшумной тенью направился через комнаты и коридоры, двигаясь так же тихо и незаметно, как в сельве, когда прятался от какого-нибудь особенно настойчивого хищника или скрывался от зорких глаз врага.