Нельзя сказать, что теперь, после чудесных отношений с прекрасной немкой, Сьенфуэгоса требовалось обучать, но он признавал, что мир любовной игры с виду чрезвычайно примитивен, но при этом предлагает такую широчайшую гамму новых ощущений, что при других обстоятельствах ничего подобного и в голову бы не пришло.
Гаитянка, свободная от запретов строгой христианской морали и ограниченная лишь собственными желаниями или желаниями партнера, умела дать волю воображению и совершала такие безумства, что канарец часто просто стонал от удовольствия, а потом многие часы воображал, как однажды сможет передать богатый опыт той женщине, которую по-прежнему любил больше всего на свете.
Ингрид Грасс в решающий момент его жизни сделала его мужчиной, и теперь он мечтал в один прекрасный день показать ей, что значит быть настоящей женщиной, и поэтому не придавал особого значения тому, что настырная туземка в определенном смысле считала себя и его госпожой, и рабой одновременно.
Очень скоро стало ясно, что с бедным гранадцем случится именно то, чего опасался Сьенфуэгос. После долгого совещания мастер Бенито и старик Стружка пришли к выводу, что если не отрезать ему ногу, несчастный Варгас умрет от гангрены.
Большая часть моряков, подзуживаемые интриганом Кошаком, тут же обвинила в ужасном происшествии губернатора — за несправедливое и слишком суровое наказание гранадца. И в результате трещина, разделяющая две группы, стала еще шире.
На следующий день мастер Бенито заявил по этому поводу:
— В конце концов это плохо закончится.
Дело и впрямь начало приобретать неприятный оборот, когда однажды утром Кошак подошел к Сьенфуэгосу, пока тот мирно рыбачил, сидя на камне, и безо всяких предисловий спросил:
— Ты с нами или против нас?
— Ни хрена себе! — воскликнул пораженный канарец. — Опять?
— Конечно. И теперь у тебя нет той отговорки, что мы находимся посреди океана. Так что придется принять решение.
— И что я должен решить?
— Продолжать ли подчиняться приказам этого сукиного сына, который обращается с нами, как с рабами, или послать его куда подальше и разделить земли с местными, чтобы завтра никто не смог оспорить наши права.
— Права? — еще больше удивился Сьенфуэгос. — И какие же права мы имеем на этих людей или на их земли?
— Мы владеем ими от имени короля и королевы.
— В таком случае, полагаю, что король с королевой и должны ими распоряжаться, — Сьенфуэгос отложил в сторону удочку, с сожалением прервав приятное занятие, и повернулся к астурийцу в надежде его вразумить, насколько это возможно. — Послушай, Кошак! — сказал он. — Мне нет дела до этой кучи дерьма из прав и обязанностей. Единственное, чего я хочу — как можно скорее попасть в Севилью. — Он пожал плечами, все еще не понимая, чего от него хотят. — Так зачем мне нужны эти земли, которые я все равно не смогу взять с собой? Или индейцы, которые мне вообще ни к чему?
— Тебе хорошо за них заплатят.
— За индейцев? — ужаснулся пастух. — Разве они свиньи? Вот что бы ты сказал, если бы им пришло в голову схватить нас и продать людоедам на жаркое?
— Как ты можешь сравнивать? — возмутился рулевой. — Ведь это же дикари!
— А я бы сказал, что мы — дикари гораздо большие, им-то не приходит в голову подобное варварство. А им это было бы сделать гораздо проще.
— Пусть только попробуют! — злобно огрызнулся рулевой. — Хотел бы я посмотреть, как они попытаются, чтобы показать им, кто здесь командует.
Канарец смотрел на него, совершенно сбитый с толку: он даже представить себе не мог, что человеческие существа на полном серьезе могут порабощать своих собратьев лишь потому, что те родились по другую сторону моря, не носят одежды и имеют другие обычаи. Жизненный опыт Сьенфуэгоса был по-прежнему мал, и он вполне отдавал себе отчет и в ничтожности своего опыта, и в бездонной глубине своего невежества, но несмотря на это, какой-то внутренний голос диктовал ему правила поведения, которые казались ему верными и которых он считал нужным придерживаться — во всяком случае, до тех пор, пока не узнает о новых правилах, более значимых.
— Я никогда не завладею чужим имуществом, — объявил он не терпящим возражений тоном. — И ни при каких обстоятельствах не стану никого порабощать. Если это означает быть против вас, то мне очень жаль, но таков мой взгляд на жизнь, и я его не изменю.
— Ну хорошо! — сдался наконец Кошак. — Если ты решил вести себя как идиот, то это твоя проблема, и я уважаю твой выбор. Но как насчет того, другого?
— Кого?
— Губернатора.
— А что не так с губернатором?
— Что многие не желают его принимать. Ты на его стороне?
— Нет, я не на его стороне, но и не на вашей тоже, — он помолчал. — Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но меня не втягивай. И вообще, оставь меня в покое, мне нужно отнести еду Синалинге.
— Мне нравится эта индианочка, — признался рулевой. — Почему бы тебе не одолжить ее мне?
Канарец протянул руку, чтобы его придушить, но Кошак проворно отпрыгнул и удалился, звучно сморкаясь в рукав.
— Однажды я ее поимею, а ты и не узнаешь, вонючий Гуанче, — крикнул он, шагая к форту. — Эта девка такая аппетитная.
— Попадись мне только — шею сверну!
Сьенфуэгос швырнул вдогонку Кошаку камень, пожалев о том, что под рукой нет пращи, из которой он мог бы на таком расстоянии сломать рулевому ногу, и постарался сосредоточиться на рыбалке и позабыть о неприятном разговоре и о том, к чему может привести предложение астурийца.
В этом райском уголке назревала серьезная беда, Сьенфуэгос это понимал, потому что к пропасти, возникшей между испанцами, теперь добавился и раскол в совете старейшин племени — некоторые стали требовать изгнания раздражающих соседей со своей территории.
Для спокойных гаитян, привыкших жить в мире и гармонии друг с другом и с природой, образ жизни которых за сотни лет не претерпел никаких изменений, разрушительная лихорадка чужаков, их ненасытная жажда золота, пищи и выпивки, земли и женщин казалась просто безумием. Туземцы не понимали, зачем с такой поспешностью сжигать собственную жизнь вместо того, чтобы наслаждаться ей терпеливо и спокойно.
Вождь Гуакарани, по-прежнему мечтающий о колокольчиках, цветных тканях, зеркалах, красных беретах и стеклянных бусах, которые позволили бы ему окончательно утвердить свое превосходство над вождями окрестных племен, не уставал воздавать хвалу несравненным полубогам, надеясь получить в свои жадные руки еще больше сокровищ; однако трое старейшин, занимающих видное положение в совете, открыто считали, что от этих вонючих пришельцев намного больше неприятностей, чем пользы.
И, наконец, оставалась последняя, самая сложная проблема с женой Гуарионекса и Лукасом Неудачником.
Стареющий и тучный Гуарионекс, брат Синалинги и великого вождя Гуакарани, по какому-то злому капризу судьбы был женат на некоей Сималагоа, совсем юной и очень красивой девушке. Внешне она скорее напоминала ангела, нежели человека, но при этом обладала столь ненасытным темпераментом, что мужу никак не удавалось за ней уследить: то и дело она сбегала от зорких глаз ревнивого супруга и пробиралась к форту в надежде подстеречь кого-нибудь из мужчин.
Большинство испанцев уже имели счастье переспать с этим бесстыдным созданием на пляже или в зарослях, быть может, эти приключения не имели бы серьезных последствий, если бы не тот прискорбный факт, что беднягу Лукаса Неудачника угораздило в нее влюбиться.
Лукас, лучший пушкарь армады, пользовался симпатией и расположением всех, кто его знал, ибо он был добрым, милым и обходительным человеком, этаким румяным падшим ангелом, от которого никто не слышал злого слова и вообще не видел ничего дурного.
Свое прозвище он получил благодаря одной любопытной особенности: несмотря на бесспорные и многочисленные достоинства Лукаса, почему-то всегда находился человек, не упускавший случая заметить: «Ну, что за неудачник этот Лукас — опять надрался!» Или: «Вот ведь неудачник этот Лукас: снова в карты продул!». На самом же деле корень его неудач крылся в том, что Лукасу не хватало силы воли, что и заставляло его потакать своим мелким слабостям. К тому же никто не принимал его в расчет. И в конце концов все стали его звать Лукас Неудачник.
К сожалению, Лукасу не повезло и на этот раз: он совершенно потерял голову из-за потаскушки с ангельским личиком и теперь, несмотря на добродушный характер, впадал в настоящее бешенство и готов был убить любого, кто посмел бы запятнать честь «невинной» Сималагоа.
Тщетно его лучший друг, старик Стружка, пытался объяснить, что свою честь Сималагоа утратила уже давно и столь же безнадежно, как безнадежно они потеряли «Галантную Марию». Несчастный влюбленный вбил себе в голову, что всему виной ее доверчивость и злобные козни окружающих, соблазнивших непорочную девушку, которая по своей врожденной доброте не могла отказать в благосклонности никому, кто бы ни попросил.
Даже любой другой на месте Лукаса не вытерпел бы настолько жестоких насмешек со стороны моряков, явно не наделенных христианским милосердием, но, учитывая, до какой степени он помутился в рассудке, бедняга считал делом чести не позволять никому затрагивать в его присутствии деликатную тему ненасытности Сималагоа.
Однако этим он не удовольствовался.
Однажды он заявился в хижину престарелого Гуарионекса и потребовал, чтобы тот немедленно предоставил жене свободу, поскольку все равно не сможет дать ей счастья, зато она — разумеется, получив необходимое образование и приняв крещение — сможет выйти замуж за христианина.
В итоге взбешенный Гуарионекс пригрозил брату, что присоединится к желающим лишить его полномочий вождя, если тот не выгонит обнаглевших чужаков. Гуакарани немедленно бросился жаловаться дону Диегу де Аране, и тот приказал Педро Гутьересу выпороть бедного Лукаса Неудачника, привязав его к мачте, чем навлек на себя гнев и ненависть многочисленных друзей Лукаса.
— Одни несчастья от этих юбок, — заявил как-то Бенито из Толедо. — Пусть даже здешний народ ходит голым, вечно одно и то же: золото, власть и юбки.