В своих бесконечных фантазиях Айза часто воображала, что в тот день, когда дед Езекиель умрет, его положат в баркас, который он сколотил своими руками, подгоняя доску к доске, отведут в открытое море и там подожгут лодку, как это делали викинги с капитанами своих кораблей.
Возможно, того же самого желал и старик, и даже его сын Абелай, однако послевоенные годы были тяжелы, и никто в здравом уме не стал бы избавляться от крепкой лодки, которая все еще могла спуститься к Тарфуа или к мысу Бохадор и вернуться с трюмами, полными сардин и лангустов.
Теперь же в этих трюмах спали люди.
— Это сумасшествие! — убежденно заявил дон Хулиан ель-Гуанче, когда ему рассказали о плане побега. — Океан слишком велик, а баркас слишком стар.
— Сотни эмигрантов добрались до Америки на подобных баркасах, — отвечал ему Абелай Пердомо.
— Не на таких старых.
— Я хорошо знаю мою лодку. Если не случится ничего из рук вон выходящего, она выдержит.
— А если случится?
— Мы пойдем на дно. Все вместе. Значит, Бог так хотел, такова судьба нашей семьи…
— Никогда я еще не слышал, чтобы ты так говорил о Боге.
— Что ж, все меняется… Наверное, я никогда не нуждался в Нем так отчаянно, как сейчас.
Было тогда четыре часа вечера. Оба кума сидели в тени дома, держа в руках по последней чашке цикориевого кофе и пуская дым из своих старых почерневших трубок. Аурелия рассказала Абелаю о случившемся с Мануэлой Кихано, он же, побывав у дона Матиаса Кинтеро, пришел к заключению, что старик окончательно свихнулся и намерен во что бы то ни стало довести дело до конца.
— Он позабыл о том, что значит быть добрым христианином, — тихо произнес Абелай. — Этот человек упрям, как верблюд во время гона; последнее, что держит его на этой земле, — ненависть. С ней он и сойдет в могилу. Я же не хочу, чтобы моему сыну причинили зло. Так что когда тем вечером я возвращался домой, то твердо решил, что мы едем в Америку.
— И что ты будешь делать в Америке?
— То же, что и другие до меня. Работать. В конце концов, в этой жизни я только и делал, что работал. А мне рассказывали, что там дела идут получше, чем в наших краях. Там даже есть реки и озера, откуда можно брать столько пресной воды, сколько захочется. Даром! Ты думаешь, это возможно?
— Я тоже слышал об этом, — отозвался дон Хулиан. — А еще там дают тебе землю, если ты согласен обрабатывать ее. — Он замолчал и досадливо махнул рукой: — Только вся она заросла деревьями…
— Я не собираюсь работать на земле, — решительно заявил Абелай Пердомо. — Мое дело море. А в Америке море есть. — Он указал рукой впереди себя: — Точно такое же, как и здесь.
Его собеседник раскурил новую порцию табака в трубке, которая, казалось, только и делала, что гасла, а затем, со свойственной ему медлительностью, заявил:
— Ни одно море не похоже на другое, и ты это знаешь. Только люди с материка их путают. Я тебе скажу одну вещь: мы с тобой лучшие рыбаки на этих островах, а это значит, что и лучшие в мире, потому что такие, как мы, живут лишь здесь, на Канарах. Никто лучше нас не может ловить сельдь. Моря, может, и похожи, но рыба-то в них водится разная.
Абелай Пердомо замолчал и глубоко задумался. В правоте кума у него не было никаких сомнений, однако ему было тяжело представить себе море, в котором бы не водилась сельдь. Эту рыбу с белым и нежным мясом достаточно было лишь немного поварить, чтобы приготовить вкуснейшее хареадо, ну а дальше ветер и солнце Лансароте высушивали его, делая еще вкуснее. И этот вкус он помнил с тех пор, как начал помнить себя. Хареадо было главным угощением жителей острова, и он, как ни силился, не мог себе представить, что на свете могут существовать народы, которые никогда не видели сельди, — точно так же Асдрубаль был не в силах поверить, что где-то не едят гофио.
— И чем живет такой народ?
— Чудом, полагаю…
Услышав ответ друга, он не мог не улыбнуться, хотя в глубине души это волновало его. Испокон веку океан отделял Канарские острова от материка точно так же, как камни Рубикона отделяли их поселок от других. Для человека, родившегося на каменистых, засушливых землях Плайа-Бланка, поверить в то, что на земле есть места, где вода замерзает от холода, леса зеленые и густые, пресная вода течет так же свободно, как дует ветер, а дожди идут так же часто, как к берегам Лансароте приходят косяки рыбы, было делом почти немыслимым, все равно что кто-нибудь рассказал бы рядовому американцу о том, что где-то автомобили растут на деревьях, а коровы дают пиво вместо молока.
— Мне не понравится.
— Знаю. Но ты все равно хочешь уехать.
— Речь идет о моем сыне. И о моей семье. И о моем селении. — Абелай выбил трубку о тот же камень, о который выбивал ее уже тридцать лет, и добавил: — Отъезд для нас самый лучший выход, да и жителям Плайа-Бланка будет только лучше. Я знаю, что об этом меня бы никогда не попросили, и поэтому я поступлю именно так. Возможно, когда-нибудь я и вернусь.
— Мне будет не хватать тебя… Тебя всем нам будет не хватать, — вздохнул дон Хулиан. — Тебя здесь все любят.
— И это очень тяжело, — ответил Абелай. — Ты представляешь, что такое жить где-то, где ты не знаешь никого и тебя никто не знает? Это должно быть грустно. Очень грустно.
Айза смотрела на отца, так сильно вцепившегося в руль, что побелели костяшки пальцев. Абелай же глядел прямо перед собой и не бросил ни единого взгляда на сливавшийся с горизонтом остров, с рождения бывший его домом. Она думала, как же, должно быть, приходится тяжело отцу, который вынужден покидать место, где покоились его собственный отец Езекиель, его мать, младший брат Исмаель, умерший в раннем детстве, и все его предки, рядом с которыми он однажды думал лежать и сам, место, где в незапамятные времена пустили корни люди по фамилии Пердомо, самые смелые, самые ловкие и самые отчаянные рыбаки острова, а может статься, что и всего архипелага.
Ей захотелось подойти к отцу и сказать, как ей жаль, попросить за все прощение и объяснить, что она никогда не хотела отличаться от других девушек поселка, на которых никто особенно и не смотрел.
Поставив в маленькую каюту старое зеркало, с которого уже давно стерлась золотая краска, зеркало матери, в которое Аурелия смотрелась, еще будучи невестой, в день собственной свадьбы и с которым так и не пожелала расстаться, Айза впервые посмотрела на себя почти во весь рост и снова задалась вопросом: почему мужчины так на нее реагируют? Почему при виде ее груди и бедер, заглядывая ей в глаза, они превращаются в безумцев, готовых бежать на край света, лишь бы прикоснуться к ней. Все это казалось ей настолько абсурдным и нелепым, что порой она думала, будто происходящее — очередной кошмар, в которых появляются мертвецы, тонут суда или возвещают о своем приходе рыбы.
Но только ни один сон не длится так долго, уж она-то это знала.
Напряженные и печальные лица братьев не были сном, не был сном и отсутствующий взгляд матери, и бешеные глаза отца, когда он, вцепившись в руль, не отрываясь смотрел на нос баркаса, с тоской ожидая того мига, когда остров наконец исчезнет за его спиной.
Они, словно толстенными канатами, были привязаны к Лансароте и тащили его на буксире, зная, что только тогда, когда вершина Огненной горы, Монтаньи-де-Фуего, окончательно погрузится в море, буксирный трос лопнет, они будут свободны и смогут наконец-то подумать о будущем.
После полудня они прошли рядом со стаей дельфинов, куда-то сильно спешащих и даже не остановившихся, как это обычно бывает, чтобы поиграть, поплавать наперегонки или потереться со скрипом спиной о форштевень. Асдрубаль умел подзывать дельфинов свистом, совсем как дрессированных собак, но тут они даже не обратили на него внимания. Все поняли, что дельфины не хотят задерживаться, так как ищут землю, а другой земли, кроме острова Лансароте, с которого они бежали с такой поспешностью, поблизости не было. Вскоре дельфины должны были пройти проливом Бокайна, покружить у берега Плайа-де-Папагайо, возможно, они поднимутся до Арресифе, ожидая появления больших кораблей, выходящих из порта, а на следующий день продолжат путь к богатым бухтам Тарфайа, где наполнят свои брюхи салакой, скумбрией и сардинами.
Когда же дельфины спят?
А может, они и вовсе никогда не хотят спать? Да и к чему ночные грезы самым счастливым созданиям на Земле? У них почти нет врагов, и даже человек, со всей его злобой и жаждой наживы, не охотится на них.
Почему люди любят дельфинов?
Этот вопрос, еще будучи ребенком, Айза задала деду и вот какой получила ответ:
— Потому что дельфин для моряка — лучшая компания, и если какой рыбак вдруг окажется в воде, то дельфины непременно защитят его, отгоняя акул мощными ударами своих острых носов. Рыбак, который убьет дельфина, знает, что вечно будет гореть в аду… — Дед надолго замолчал, а потом продолжил: — Однажды мне рассказали одну историю о дельфинах… Впрочем, о них рассказывают много, очень много историй, и ты должна верить всем, ибо все они правдивы. Или должны быть таковыми. Однако эта история была особенно прекрасной и особенно правдивой… Рассказывают, что в конце прошлого века жил один дельфин, который привык выходить навстречу кораблям, какие проходили опасным Коралловым морем у севера Австралии, и, плывя под форштевнем, он указывал место, где вода была глубокой, а рифов не было вовсе. Он настолько хорошо знал свое дело, что не потерял ни одного корабля. Моряки его обожали, бросали ему еду и даже дали ему имя. — Дед снова надолго замолчал, зная, с каким нетерпением ждала продолжения рассказа внучка. — Но однажды, когда команда была занята своими делами, два пьяных пассажира с пакетбота открыли по нему стрельбу. Дельфин скрылся в глубине. За ним потянулся кровавый след… Капитан был вынужден применить всю свою власть, чтобы матросы не выбросили негодяев за борт. — Дед Езекиель замолчал в который уже раз, ибо был прекрасным рассказчиком и знал, как подогреть интерес к своей истории. — Все порты мира оплакивали дельфина, и за упокой его даже заказывали молебны. А в Сиднее в память о нем был поставлен памятник. Но потом, когда очередной корабль появился в водах Кораллового моря, у его форштевня показался живой и здоровый дельфин. И снова он счастливо провел корабль между рифами. И еще один корабль, и еще… Так он трудился до того самого дня, когда в тех водах снова не появился па