— У Себастьяна и Асдрубаля он был. И думаю, что я тоже, если бы настал мой час, сделала бы выбор в пользу Лансароте.
— Почему?
— Потому что чужие земли не влекут меня.
Аурелия Пердомо задумчиво смотрела на свою красавицу дочь, стоявшую у борта с лесой в руке, и удивлялась тому, что так и не научилась понимать ее. И она всегда удивлялась тому, что дочь ее никак не хочет принять свое взросление, хотя многие дети мечтают поскорее стать взрослыми.
Иногда она вела себя как взрослый человек, но иногда совсем как малый ребенок.
В молодости Аурелия готовилась сделать карьеру, но судьба распорядилась иначе, и она стала домохозяйкой, все свое время проводившей с детьми, с которыми всегда могла найти общий язык, но эту сказочно красивую девочку, ради счастья которой она отдала бы жизнь, она понять не могла, ибо та, казалось, уже родилась взрослой. Однако в последнее время Аурелии стало казаться, что ее дочь словно сделала шаг назад, и если раньше, будучи ребенком, она своим поведением и суждениями напоминала взрослого, то теперь, став взрослой, она все больше и больше стала походить на ребенка.
Казалось, что Айза, осознав наконец, что стала женщиной, всячески пытается подавить в себе любые проявления женственности.
— Что ты чувствуешь, когда тебя трогает юноша? — спросила Аурелия дочь.
— Меня еще ни один не трогал, — был ее ответ.
— Почему?
— Ты говорила, чтобы я не позволяла себя трогать.
— Забудь все, чему я тебя учила. А что ты чувствуешь, воображая, что тебя ласкает юноша? Артуро, например?
— Он однажды попытался это сделать, но я отвесила ему оплеуху. Ни в одной книге не написано, что мужчины завоевывают женщин подобным образом. Герои романов не лапают своих женщин. — Она замолчала, на мгновение задумавшись. — Они разговаривают о разных вещах, рассказывают о своем прошлом или делятся мечтами о будущем. А в кино некоторые даже поют.
— Но в жизни не всегда бывает так, как в кино или в книгах. И ты не можешь требовать от бедного Артуро, которого я с таким трудом научила читать, чтобы он рассказал тебе интересные истории из своего прошлого. Да и что он может спеть тебе, частушки, которые подвыпившие мужчины горланят в тавернах?
Айзе совсем не хотелось продолжать этот разговор. На какое-то мгновение она затихла, разглядывая горизонт, и наконец произнесла:
— Корабль.
Аурелия посмотрела в ту же сторону, что и дочь, и сердце ее забилось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, однако, вглядевшись в горизонт, она поняла, что судно это действительно было кораблем с высокими бортами, ничем не напоминавшим быстроходный катер. Двигалось оно в том же направлении, в котором час назад скрылся самолет.
— Не думаю, что люди с корабля могут нас увидеть, а если и увидят, то решат, что мы просто рыбачим.
— Так далеко от берегов?
— Им даже в голову не придет, что в этом есть что-то подозрительное. В любом случае, будет лучше, если мы позовем твоего отца. Скоро время завтрака.
Абелай Пердомо довольно долго рассматривал корабль в бинокль и в итоге отрицательно покачал головой:
— Не стоит беспокоиться… Это трансатлантический лайнер, он быстро удаляется… — Он слегка улыбнулся. — Запомните его хорошенько, потому что еще не скоро вы снова увидите корабль. Еще немного, и мы выйдем за пределы обычных корабельных путей.
— Ты хочешь сказать, что никто не придет нам на помощь, если с нами случится что-то дурное?
Он повернулся к жене, задавшей этот вопрос.
— Только люди с материка все время ждут, что кто-то придет им на помощь, — ответил он. — Когда ты оказываешься в море, то должен сам с ним справляться, потому что, когда тебе понадобится помощь, скорее всего, некому будет протянуть тебе руку. — Он поправил ей волосы. — Всегда помни об этом. С этого момента и впредь нам не на что будет рассчитывать, кроме как на море и ветер, которые станут нашими наизлейшими врагами. — Он замолчал, засмотревшись на высокую волну, поднявшую на свой гребень баркас, а затем величественно удалившуюся на запад. — Америка очень далеко, — добавил он. — Наверное, даже слишком далеко, однако если мы доберемся туда, то лишь потому, что мы — мы сами! — смогли это сделать.
~~~
После того как дон Матиас Кинтеро выслушал историю Дамиана Сентено, он, казалось, стал еще меньше, или же, может статься, это комната, из которой он уже не выходил и в которой даже окна запрещал открывать, стала больше. А может, это все привиделось Сентено, у которого от духоты, стоявшей в спальне, и кислого запаха пыли, пота, немытого ночного горшка и остывшей еды все плыло перед глазами.
Роке Луна превратился в абсолютного хозяина дома, в котором он, похоже, был единственным живым существом, ибо неприкаянный дух, живущий в спальне капитана, уже нельзя было назвать человеком. Луна бродил по длинным коридорам поместья и его комнатам, выходил во двор и каждый день не уставал поражаться тому, как дом меняется вместе с хозяином. Казалось, что годы всей своей тяжестью навалились на некогда прочные его стены и по ним, как морщины по лицу, побежали трещины.
— Ничего не делает, — первое, что произнес Роке Луна, когда Дамиан Сентено спросил о состоянии хозяина. — Дни и ночи проводит в постели, разглядывая стены, и клянусь вам, каждое утро я поражаюсь тому, что он умудрился пережить ночь.
— Что говорит врач?
— Что он здоров, однако скоро умрет от печали. — Роке пожал плечами, будто ему стоило большого труда понять, что происходит. — Не ест, не пьет и даже не оправляется. Я все же не могу понять, как он еще дышит.
И это действительно оставалось для всех загадкой, ибо дон Матиас пожелтел и исхудал так, что стал напоминать скелет, голова его, которую доселе он никогда и ни перед кем не склонял, теперь безвольно лежала на грязной, пропитанной потом подушке, а некогда черные, как вороново крыло, усы пожелтели и обвисли. Слезящимися красными глазами он смотрел прямо перед собой, но, должно быть, не видел ничего дальше спинки кровати.
— Так значит, ему снова удалось ускользнуть? — произнес он едва слышным голосом, каким-то чудом родившимся в его исхудавшем теле. — От моего сына осталось лишь воспоминание, а убийца его все еще живет и, наверное, собирается прожить много лет. Это несправедливо.
— Я думаю, что он уже мертв, — ответил Дамиан Сентено, впрочем, слова его звучали не очень убедительно. — Мы обыскали море пядь за пядью, но нигде не нашли баркаса, а лодка не может испариться, она может только утонуть. Их не было нигде!
Старик согласно кивнул.
— Там их не было, говоришь! — сказал он. — А они были там, под самым вашим носом, только вот вы не смогли разглядеть их.
Он надолго замолчал, устремив взгляд в пустоту, а на лице его застыло так свойственное ему в последние дни отрешенное выражение. Наконец он вскинул руку, и его тонкий, как лоза, костлявый палец нацелился на тяжелый комод, стоящий в самом дальнем углу.
— Открой первый ящик, — приказал он. — Возьми зеленый портфель. Там мое завещание… — Он пристально посмотрел на Дамиана, когда тот возвратился с портфелем в руках. — Я назвал тебя моим наследником, моим единственным наследником, и с этого момента ты владеешь не только этим домом, но и моими банковскими счетами.
— Но, дон Матиас, — попытался возразить Дамиан Сентено, — я же не выполнил…
— Выполнишь! — прервал его старик, поднимая руку. — Ты отправишься в Америку, разыщешь там Пердомо и убьешь Асдрубаля и эту грязную потаскуху, которая во всем этом виновата ничуть не меньше своего мерзкого брата. — Он закашлялся так сильно, что, казалось, его легкие вот-вот вылетят и шлепнутся на пол. — Когда ты их убьешь, я буду уже мертв, а ты станешь богачом. Я тебя знаю. Знаю, что ты не вернешься на остров, если не исполнишь эту работу. Ты клянешься?
Дамиан Сентено задумался над ответом, пристально посмотрел на дона Матиаса и медленно кивнул:
— Клянусь!
Губы дона Кинтеро исказила гримаса, которая лишь отдаленно напоминала улыбку. Он с облегчением вздохнул.
— Я знаю, что ты это сделаешь! — прошептал он. — Меня страшила мысль, что я могу умереть, так и не исполнив обета. Расправься же с ними, Дамиан! А если ты захочешь, чтобы душа моя наконец-то обрела покой, то покончи и с другим братом, чтобы род Пердомо Марадентро исчез с лица земли, как по их вине исчез род Кинтеро из Мосаги… — Очевидно, что каждое слово давалось ему с большим трудом, однако он уже не мог остановиться. — Наверное, люди скажут, что, стоя на пороге могилы, я должен был бы простить обидчиков и не распалять в своей душе ненависть. Но я не боюсь. Если Господь потребует от меня ответа, я предстану перед Ним с гордо поднятой головой. И я спрошу Его, как Он мог допустить подобную несправедливость!
— Вы умираете только потому, что сами этого хотите, — заметил Дамиан Сентено. — Вам всего лишь нужно выйти отсюда, немного поесть и подышать свежим воздухом.
— А для чего?
— Пока вы живы, то можете надеяться, что увидите мертвым Асдрубаля Пердомо.
Дон Матиас едва заметно покачал головой.
— У меня такая болезнь, в которой ни один врач не разберется, — сказал он. — Я не хочу выходить из этой комнаты. Не хочу видеть солнца, не хочу слышать смеха. — Он снова закашлялся, но на этот раз Сентено показалось, что в страданиях своих тот находит извращенное удовольствие. — Мне ненавистна сама мысль о том, что за пределами этих стен продолжается жизнь, словно ничего и не произошло. Здесь же мне кажется, что вместе со мной скорбит весь мир, что он сжался от горя и теперь помещается в этой комнате. Ты, я да семья Марадентро — единственные живые существа, оставшиеся в этом мире. — Он снова замолчал, внимательно рассматривая собственные руки, будто они были чужими и он их не узнавал, а затем добавил: — Я схожу с ума. Душа медленно покидает мое умирающее тело, и я решил составить завещание, пока не стало слишком поздно. Я знаю, что ты никогда не переступишь порога этого дома и ни к чему здесь не прикоснешься, пока не выполнишь клятву. Ты — единственный человек, которому я верю! — Старик устало закрыл глаза. — А теперь уходи! — попросил он. — Посмотри на меня в последний раз, вспомни, каким я был, когда мы познак